Видно, быть революционным вождем означает получать наибольшую долю тяжелого труда и неудобств. В Ленине ничего «типичного» для государственного деятеля. Ни малейших признаков важности и величия, неслыханное уважение к чужим убеждениям. Поставить рядом с ним некого. Разве американца Линкольна — напомнила о нем простота ленинского костюма.
Разительный контраст с их министрами. Беседа с глазу на глаз, ни личных секретарей, ни руководителей ведомств, кто бы помогал ему. Английские министры в таких ситуациях совершенно беспомощны…
Живет Ленин скромно, никаких привилегий. Скромной одеждой похож на английского мастерового или рабочего какого-нибудь чистого производства: темно-коричневый пиджак, такие же жилет и брюки, поношенные и слегка измятые; белая рубашка с темным галстуком; ботинки и галстук придают европейский вид. А все тут в сапогах и френчах. Даже этот сотрудник из Наркомата иностранных дел одет лучше. Никаких бриллиантов, о которых так много говорят. Кабинет простенький, если не сказать бедный: неприметная мебель, обтянутая черным дерматином, письменный стол из тех, что можно было видеть в министерских канцеляриях прошлого века. Два телефона, стоящие на столе и безмолвствовавшие на протяжении всей беседы. Телефоны, которые молчат, когда нужно и сколько нужно, говорят много о личности того, кому принадлежат. Вообще во всем правительственном доме никакой роскоши; все заняты делом…
Ллойд Джордж что-то молчит. Не отозвался на телеграмму; дал от своего имени, по согласованию с Лениным через Чичерина. Пригласил его в Москву, приехать и предпринять шаги к мирному урегулированию. «Слишком занят», конечно. А откровенно, не склонен ехать… Ленин уверен, что все вопросы, вызывающие вражду между нашими государствами, могут быть устранены путем переговоров.
Спокойная уверенность, что Россия одолеет всех марионеток, которых Антанта против нее выставляет. Никакого больного самолюбия, никаких фантазий. Хотя не без доли идеализма. Вынашивает Ленин пятилетний план и еще какие-то перспективные планы на много лет вперед. Твердая вера в энтузиазм, дисциплину и просвещение. И никаких обещаний легких путей в обетованную землю.
За всю жизнь ни один человек не произвел на него, Ленсбери, такого впечатления. Повидал многих. Во всяком случае, Ленин наиболее ненавидимый и наиболее любимый человек в мире. Хорошая мысль. Надо запомнить, как и вообще сегодняшний день — 21 февраля 1920 года. Нет ничего легче — его день рождения. Стукнуло шестьдесят один. Ох, время…
Спустились по Троицкому мосту. Возле деревянной будки — где проходят в Кремль гражданские посетители и где ему выдавали пропуск — несколько русских солдат. Вообще формальностей не больше, чем в Букингемском дворце или Палате общин. И опять — никаких китайцев.
В «Национале» ждет его легкий праздничный обед в одиночестве (прихватил продукты с собой). А вечером — Большой театр. Вчера был и попросил билет на сегодня; сотрудник Чичерина передал сразу, как встретились.
Смотрел «Лебединое озеро». Зал примерно таких же размеров, как Ковент-гарден, с лепными золотыми украшениями и алой бархатной обивкой. Переполнен до отказа рабочими; объяснили, профсоюзы бесплатно распределяют билеты. Увидел лица русских совсем в ином свете; облокотившись на барьеры лож, устремившись, целиком поглощены зрелищем. Ни кашля, ни шепота. Усталые люди, пришли после тяжелого трудового дня; они заслужили такое удовольствие и в полной мере им наслаждались. Напряженное внимание, с каким смотрели и слушали, произвело на него огромное впечатление, пожалуй, больше, чем сам балет. Впервые в жизни эти люди, так долго находившиеся под гнетом, работавшие на других, люди, с которыми обходились как с рабами, получили возможность пользоваться высшим достижением мировой культуры, до сих пор принадлежавшим только богатым.
Ленсбери вдруг подумал, что именно лица русских, виденные в театре, а не большевистская пропаганда, как-то начали оказывать влияние на него…
— Надя, к нам гости нынче…
Голос мужа из кухни. Слышала, кто-то вошел, подумала на Сашу. Плещется под умывальником. Не Михаил вернулся, племянник? С фронта, красноармеец; погостил заездом, позавчера только отбыл. Надежда Константиновна сдвинула на лоб очки. Отворачиваясь от света настольной лампы, моргала больными веками, молча ждала.
Владимир Ильич встал в дверях. Промокнув льняным полотенцем лицо, как всегда делает, тщательно растирал руки, шевелил уставшими пальцами.