— Попов. Донской казак.
— Серафимович? — удивилась тихо — вот уж гость.
— Послал Гиля за ним.
— Жаль, Марии нету… Вот поговорила бы со своим бывшим коллегой, правдистом.
— Звонила… задержится.
Перевозбужден нынче; ждет вестей с фронта, что ж еще. Снял живо пиджак, оглядевшись, отнес в свою комнату, тут же вернулся. Оставил жилет и галстук. Догадалась, нарочно освобождается от «парада». Белая рубашка не потеряла вид — утром гладила.
— А как у тебя?.. — подошел, положил руки на плечи.
— Денек-другой… и выйду, наверно. Завал на работе.
— Это уж доктор… Надюша.
— Устала хворать. Койку видеть не могу…
— Пойдешь, пойдешь. Выглядишь, ей-богу… молодцом. Не сглазить бы, птьфу-птьфу.
Покосился на застланную клетчатым пледом кровать. С обеда, верно, не прилегала. Да и кипа бумаг на столе выдает. Ничего хорошего — валяться днями в постели; сам недавно как выбрался. Работа, какая бы она ни была утомительная, его лично держит на ногах.
— Давно подумывал пригласить… Выпала минута. Послушать… чем живут писатели. Алексея Максимыча не вытащишь ведь в Москву…
— Давно не отзывался. Уж не обострилась ли его хворь?
— Получил нынче пакет… Деловой. Да Луначарский бы сообщил. Вчера из Питера.
— Александр Серафимович и введет в литературные новости.
— Припоминаю, Маняша делилась… сын его в армию ушел?
— Осенью еще. По партийной мобилизации. Под Воронеж… В боевой части, политкомом.
— Да, политработники нужны…
— А ты что морщишься? Голова?..
— Нет-нет. Так просто… День нынче сносный. Хотя… юг. Нагадала. Как там Восьмая… в Ростове? Тухачевский помалкивает… Вчера деникинцы напирали от Батайска.
— Молод… Тухачевский.
— А кому и воевать как не молодым? Нам, что ли… брать в руки винтовки?
Стук вроде. Не ослышались? Да, стучат, легонько, пальцем. Владимир Ильич вышел, открыл коридорную дверь.
— Милости прошу, — пожимал руку переступившему порог, закутанному в тяжелое пальто, радушно приглашал: — Раздевайтесь, Александр Серафи́мович, раздевайтесь… Повешу я. Проходите.
В полутемной прихожке не разглядишь. На свету, в столовой, предстал невысокий, сухонький человек. Худющий, в чем и душа держится. Впервые вот так видит; читал, конечно. А больше слышал от сестры. Давал еще распоряжение поселить в одном из домов Советов и прикрепить к кремлевской столовой. Вспомнился утренний визитер, англичанин. Едва ли не ровесники; нет, Серафимович помоложе годами. Тому шестьдесят один сегодня исполнился. А выглядит куда-а…
— Был у меня утром посланец… с т о й стороны, — давал смущенному гостю освоиться, занимая отвлеченным разговором. — Редактор лондонской газеты «Дейли геральд», лейборист… Джордж Ленсбери. «Левый», по сравнению с Гендерсоном и Макдональдом… Один из лучших представителей христианского социализма… худшего вида «социализма» и худшего извращения его. Не читаете, случаем, газету?..
Гость передернул плечами: где уж?..
— Больше часа потчевал своими филистерскими мудростями. Милостиво разъяснял… дескать, в Англии «дело обстоит иначе»… британские рабочие, люди «высококультурные и необычайно нравственные», делали бы революцию «иначе», не сейчас, конечно, «в будущем». Много добреньких пожеланий… а на деле, в силу соотношения классовых сил, подсахаренная идея бога помогает держать народы в рабстве. Даже если посредством выборов таким «социалистам» удастся прийти к власти… банкиры погубят их с помощью финансовых махинаций.
На столе уже шипел и фыркал самовар, давний, с медалями. Натертый кирпичной пылью, довольно сиял на белой скатерти. Руки Нади неслышно расставляли чашки в блюдцах; появилась сахарница зеленого стекла на высокой ножке с торчащими щипчиками, подтарельник с горкой каленых сухариков. Чашку гостю поставила «аппетитную», как ее называли в семье, белого фаянса, с полуистертым цветком на овальном боку. Последняя осталась; Маняша вывезла из Симбирска. Помнит, был сервиз на двенадцать персон — на всю семью хватало. Реликвия. Берегут, не дышат. И всегда ставят гостю. Немало пито из нее за этим столом.
— Как живете? Рассказывайте…
Не так уж жалко и выглядит, как показалось сперва. Отошел от холода; заголубели, заструились молодые, свежие глаза, будто ручеек проснулся под снегом на провесне. С усмешкой подумал, неудачно сравнил с залетным заморским вороном. Лицо худое; кожа белая, блеклая — сказывается недоедание.
— Жизнь… как и у всех, Владимир Ильич. В трудах, заботах…
— В «Правде» что-то не появляетесь…