— Что-то же надо предпринимать?!
— Одна надежда на Думенко. Корпус его зашел в тылы противнику, действующему в районе Старочеркасская — Краснодворский. Собьет Думенко конницу генералов Старикова и Агоева… Новочеркасск отстоим. Нет… значит…
Пугачев хлопнул плашмя карандашом в карту, отсунулся от стола, скрестив руки. Бледный, со впавшими щеками, отводил взгляд горячечно блестевших глаз.
Понимал Орджоникидзе причину глухой вспышки штабиста, боялся коснуться обнаженного нерва. Все спутано, не отлажено. Ломка прошла великая со сменой командования: съехались они, люди все разные, сколько еще нужно приглядываться, приноравливаться друг к другу. Нет-нет, не ко времени смена. Кажется, Коба напрасно выпячивает свою причастность к ней…
Со стороны, к тому же издалека, трудно разобраться в чужих болячках. Получив новое назначение перед отъездом в Саратов, он кое-что вызнал у Сталина о п о г о д е у соседей. Коба не из разговорчивых, однако не поскупился временем в прощальную ночь. В смене командования Кавказского фронта сам он, оказывается, принимал посильное участие; внимая жалобному кличу царицынцев — Ворошилова, Щаденко, Буденного, ломился в Кремль. Сумел убедить, что старый военспец Шорин со своим окружением выдохся под Ростовом, у «ворот Кавказа», сознательно или бессознательно, но губит красную конницу нелепыми распоряжениями о наступлении на Батайск, через непроходимые в слякотную зиму топи.
Своим назначением на пост члена Реввоенсовета Кавказского фронта он, Орджоникидзе, обязан Сталину. Уже тогда они прослышали о новом командующем, сменившем Шорина; оба мало о нем знали, кроме того, что тот молод, из «бывших», но чинов небольших, командовал успешно на востоке армией. Выдвинул его на высокий пост Реввоенсовет Республики. Сталина это обстоятельство настораживало, и он не пытался даже скрывать. Присмотрись, напутствовал, давай знать…
Что ж, не скрывает, ехал в Саратов с легким сердцем, с желанием не только «присмотреться», но и помочь Конной. Сталин с Егоровым считают ее своим детищем. Из-за нее, собственно, и загорелся сыр-бор…
Вживание на новом месте совпало с переездом штаба фронта из Саратова в Миллерово. Радовался, как мальчишка: поближе к «воротам Кавказа». А за воротами и сам дом — голубые шапки Эльбруса. И войска поближе, вникнет, протянет руку первоконникам.
Вот уж третий день в Миллерове. Все не так, как думалось и виделось издалека. Перетасовало карты это наступление. Конечно, провал! Белые ворвались в Ростов… Под угрозой Новочеркасск… Черт знает что! Шорин выдохся… Так Шорин взял Новочеркасск и Ростов. По всему Дону, с Верхнего до Нижнего, прогнал Деникина. А новый командующий?.. Начал с чего? Сдал Ростов.
Одергивал себя Орджоникидзе — недоверие может завести черт-те куда. Командующий молод, просто юн, но дело свое знает, есть и характер. Нынешнюю неудачу взваливать на одного нельзя, будет нечестно; как военачальник, учел он все. На глазах рождался план; подписал и сам — взял ответственность. А причины ведь есть, предвидели их. Выдохся Шорин, нет ли, а войска выдохлись. Вот где тонко… Не подождали подкреплений. Так они будут еще месяц тянуться!
— Смилга вернулся из Каменска? — спросил Орджоникидзе, нарушая затянувшееся молчание.
— Ивар Тенисович в Миллерове.
Излишне подчеркнутый тон Пугачева задел Орджоникидзе. Меньше всего ему хотелось, чтобы член РВС Смилга находился сию минуту в штабе. Смилга и Пугачев — остатки старого состава; волей-неволей они меж собой стараются сохранить, и даже показать, былое единогласие, «сработанность». На себе их «сплоченность» Орджоникидзе испытывал, но не обращал внимания. Возмущало их отношение к командующему — не могут смириться, не приемлют. Как-то краем уха уловил фразу: «Сменяли кукушку на ястреба». Это еще было в Саратове, едва ли не в первый день приезда. Тогда еще не знал, кому принадлежал тот голос. Те слова произнес Пугачев. Помня наказ Сталина, и сам пристально всматривался в нового командующего; сейчас проникся, поддерживает открыто.
Можно бы осадить штабиста. Лучше пропустить мимо ушей, тем более со дня на день ожидается новый начальник штаба; знает лично того человека: Любимов, старый военспец, бывший командующий 8-й армией. Сокольников сменял его…
При воспоминании о нынешнем командарме-8 у Орджоникидзе подкатил к кадыку горький ком. Так ведь и вышло! Если кого смещать, так Сокольникова… Самолюбия, спеси — как у индюка, к военному делу вовсе не имеет никакого отношения. В октябре, помнит, по прибытии на Южный фронт, в 14-ю армию, ухватился за голову. В великой скорби и гневе писал Ленину. Откуда это взяли, что Сокольников годится в командармы? Неужели до чего-нибудь более умного Троцкий не в состоянии был додуматься? Неужели, чтобы не обидеть самолюбие Сокольникова, ему надо было дать поиграться с целой армией?