Вот и доигрался!
Спокойно, спокойно, Серго, не пори горячку. Ставка Деникина бита, и в Ростове он долго не удержится. Нет, нет, не удержится. Уверенность эту он обрел сию минуту, глядя на штабиста; ощутил неловкость за вспышку неприязни к нему.
— Думай, думай, Пугачев… не буду мешать, — с обычными теплыми нотками в голосе проговорил он, вставая. — А вот е г о… оставлять одного нэ надо.
Кошлатя изгрызенным мундштуком трубки усы, сообщил:
— А Конную в Платовской я не застал. За Манычем уже… Так что будем ждать и от нее вестей. Добрых вестей.
Вышел своей невоенной, вихляющей походкой, пришлепывая носками хромовых изрядно сбитых сапог.
Командующий не переживал в одиночестве свое поражение. Коротал время не с кем иным — со Смилгой, членом РВС. Шевровая куртка на хорьковом меху в прихожке — ведь его, Смилги! Как не подумал сразу. Висел, видать, в аппаратной на проводе со Знаменкой или с поездом наркомвоена. Напряжения меж нами не чувствовалось, сидели за ломберным резным столиком в свободных позах, чаевничали. Тухачевский, вызванивая ложкой, слушал; на его чистом, белокожем лице, не утратившем еще юношеской припухлости, — озабоченный интерес.
У Орджоникидзе шевельнулась ревность: с таким доверием, легкостью идет на контакт. Полчаса назад подобную сцену застал и в оперативной комнате — с Пугачевым. Штабист хоть внешне приятный, под стать самому командующему; Смилга напротив: большая обритая голова, утопленная в толстые плечи, маленькие глазки, бесцветные, спрятанные под тяжелыми буграми надбровий, нос рыхлый, утиный. Украшением гляделись набористые усы и обильный клок бородки, темные, с бурым отливом при дневном свете. Знал, в свое время Смилга подвергался сверху осуждениям за мягкотелость. Подействовала критика, ударился в другую крайность — упрямство, холодное, прибалтийское. Такие неуравновешенные натуры приносят больше вреда, нежели пользы. Не лишен ума, говорун, владеет словом; оно-то, слово, часто и заносит его в заоблачные дали.
Выцеживая заварной чайник, Орджоникидзе уловил, что разговор у них отвлеченный, не о фронте, не стал вмешиваться, занял себя фронтовой газетой недельной давности.
— Орджоникидзе и не поделится… поездкой, — оторвал его от чтения Смилга. — Как там наша Конная?
— Буденный приказ о переброске из района Ростова в район Великокняжеской выполнил беспрекословно и точно.
— На то они и приказы, выполнять их…
Крупные кисти Смилги сомкнулись замком на выпяченном животе. Не такие уж и холодные глазки у него — смеются ведь…
— Мы с Тухачевским считаем… крики о разложении Конной… более чем основательны, но… конечно, не в смысле потери боеспособности…
Нарочно не взглянул на командующего — давал понять члену Реввоенсовета, что они заодно. Увидал по лицу Смилги, что юный командующий не оценил доверия, иначе бы латыш не помрачнел.
— В Шара-Булуке все еще Буденный? — спросил Смилга, насаживая на толстую переносицу пенсне.
— Даже в Платовской нэ застал! Насылу прабился сквозь снежные заметы в балках. За Манычем Конная.
В тяжелом квадратном лице Смилги, в оттаявших глазках вновь затеплела издевательская усмешка.
— Что ж… будем ждать… побед. В глухих заманычских степях, надеюсь, нет питейных заведений и ломбардов.
Свернувшееся змеиным клубком молчание нарушалось мелодичным позвякиванием ложки командующего. Орджоникидзе краем глаза наблюдал за ним; в этот миг позавидовал его выдержке. Еще вчера Тухачевский не умолчал бы. Подействовали события под Ростовом. А может, Смилга новое что доставил?
Застойную штабную гладь взорвала шифровка Ленина. Телеграф доставил ее в день прибытия его, Орджоникидзе, в Миллерово. Дня четыре назад. Адресована ему и Смилге, членам Реввоенсовета фронта. Владимир Ильич не угрожал, не повышал голос — тем и выворачивал душу. Он «крайне» обеспокоен состоянием войск Кавказского фронта, «полным разложением у Буденного, ослаблением всех наших войск, слабостью общего командования, распрей между армиями, усилением противника». Призвал напрячь все силы и провести ряд экстренных мер с революционной энергией. Потребовал ответа.
Успокоили Председателя Совета обороны как могли. Подписывали шифровку с командующим — Смилги не оказалось в штабе. Не имея времени вникнуть, взяли с Тухачевским Конную армию на поруки, что называется, заглазно. Для очистки совести он, Орджоникидзе, покопался в политотдельских и особистских бумагах; всякого наворочано, лопатой греби. Командарм-8 Сокольников порадел до седьмого пота. Было от чего накаляться добела еще Шорину. Бумаги бумагами — слухов-то! Во всех штабах, пехотных, конечно, гул великий. Слухи самые невероятные.