— Чушь! Брэд сивой кобылы… Чистейшей воды эсеровщина! И ви… с таким видом падсовываете мне… Что, в самом деле?..
Тухачевский присел с виноватым видом на угол стола; передвигал каменное пресс-папье, явно уступая слово Смилге. Усмешка у того пропала, но прищур глаз не утратил высокомерия, какое он постоянно выказывает перед ними, «пришлыми». Горячая волна ударила в голову Орджоникидзе; он почувствовал, если не осадит сейчас этого человека, не укажет ему место, для себя потеряет командующего. Молод, зелен, в политических битвах неопытен, да и спрашивать грешно — до мозга костей военный, кроме войны да плена, и не испытал еще ничего в жизни. Воюет со страстью, свежо, как и положено молодому, дерзкому.
— Красноармейцы читают?.. — обратился он к Смилге; с умыслом не хотел втягивать в разговор командующего.
— Да уж, наверно, не одни самокрутки сворачивают…
Ожившие полные кисти рук Смилги, похоже, предвкушали схватку; латыш разгадал его намерение и вызов принял. Всем видом своим он давал понять, что третий ему не помеха.
— С бойцом виделся, вестовым… — делился Орджоникидзе, применяя отвлекающий маневр. — В полсотне шагах… на глазах у нэго праизошло. Азин свалился с коня… Вместе с седлом. Падпруга лопнула. А беляки вот… с шашками…
— Сказки эти и до меня дошли… — Смилга теребил бородку. — Кто-то бы вроде и подпруги ножом перехватил…
— Могло быть…
— Не удивлюсь… если им окажется тот самый вестовой, какой эти байки распускает. Особый отдел Десятой, думаю, разберется.
— При чем тут особисты! Нам, Реввоенсовету фронта, нужно парализовать эту фальшивку. Разоблачить подделку деникинских осважников! И чем скарее, тем лучше. В красноармейские массы нужно внести успокоение…
— Зачем мелочиться нам? Реввоенсовет Десятой уже готовит такой приказ по войскам.
По взгляду, брошенному Смилгой на командующего, Орджоникидзе догадался, что и этот вопрос между ними обговорен. На какое-то время он заколебался, потерял уверенность — сумеет ли осадить интригана?
Потянувшись через стол, Смилга забрал у него листовку.
— Сочинял кто-то неглупый. Да-да. Жив ли начдив, нет… Подпись подлинная. А и не столь то важно. Лично я склонен… сломили Азина, заставили силой. Важно другое… суть самого воззвания. Хитрость кроется тонкая, с первого взгляда не каждый и заметит. Бьют нас в самое больное место.
Густые овальные брови командующего шевельнулись; одна, подскочив, застыла в недоумении. Что-то новое а для него. Что же все-таки имеет в виду Смилга? Какую еще «тонкость»?
Удовлетворившись явным замешательством сослуживцев, Смилга продолжал развивать свои давние мысли, скопившиеся за долгое пребывание на юге.
— Деникинцы свои цели прикрыли фиговым листом. Вместо них подсунули эсеровские… Учредиловка, «широкое народоправство». А какие цели борьбы? Во имя чего красноармейцы стремятся на юг? Уничтожить «реакционное и реставрационное движение». Знают, какую наживку кинуть! Но дальше что? Для спасения великой России от разрухи и голода нужно п р е к р а т и т ь… гражданскую войну, освободиться от «коммунистического гнета». Гражданская война-де… кошмарное недоразумение и воля отдельных лиц… Сведены в одну точку цели борьбы севера и юга, красных и белых.
— Тонкасть где? — нетерпеливо забарабанил пальцами по столу Орджоникидзе, ловя взгляд Тухачевского. — Шито бэлыми нитками.
Благодушная усмешка Смилги еще больше внесла путаницы.
— Воззвание от имени красного военачальника. Правду сказать, Азин не фигура… Ну, кто он для русского мужика-южанина, красноармейца, а? Латыш, нацмен. А попади в руки белых вот так… Буденный? Или тот же… Миронов? От их имени призыв?! Какую бы взрывную силу приобрело такое воззвание!
— А Думенко!
Голос подал командующий. Странное дело, Смилга ухом не повел.
Ход мыслей латыша едва намечен, еще неизвестен оборот, какой они примут, но Орджоникидзе ощутил прилив крови к сердцу. Знал за собой это состояние — внезапная слабость в конечностях, руки и ноги прямо-таки отнимаются, пот под мышками. Отпустит тут же; сердце войдет в свой ритм, руки и ноги обретут упругую силу, но долго будет саднить душа: в чем-то он спасовал, перед кем-то дрогнул.