Как ни хотелось признаться самому себе, дрогнул перед этим человеком. Смилга облечен большой властью в Красной Армии — начальник Политического управления и одновременно член Реввоенсоветов Республики и Кавказского фронта. Политическая жизнь армии в его руках. Но дело не в высоких должностях; прочна стенка у Смилги за спиной — те, на кого он опирается, кому «служит». Сойдясь вплотную со Смилгой, он, Орджоникидзе, всем существом начал постигать беспокойство Сталина. Уж Коба пообтерся об ту «стенку», до мослов сбил локти. В Сталина он верит безраздельно, как верит младший брат старшему по адату предков. Малословный, скрытный нрав друга не способствовал вникнуть глубоко в наметившийся конфликт его с руководством Реввоенсовета Республики; он, Орджоникидзе, доходит чутьем кое до каких «точек несовместимости».
А что ему откроется сейчас?
— Популярнее имен в войсках наших… чем Буденный и Миронов, нет… Миронов, правда, вывалился из колоды… Однако! Деникинцы много бы отдали за таких «пленных».
— Ивар Тенисович, ей-богу!.. — взмолился Тухачевский со своей юношеской непосредственностью. — Ну о чем разговор, смешно! Если бы да кабы… Меня лично тревожит судьба Ростова.
— А меня… состояние войск, духа… всей армии Республики и, в частности, Кавфронта. Вы не знаете природу русского мужика, психологию его. Мужика-южанина, вот этого… донца, кубанца… запорожца. Середняка. Я уж не беру кулацкое привилегированное сословие, казаков. Те вон почти все — у Деникина. Нашего, нашего… Красноармейца. По складу души — х о з я и н он. Частная собственность — его основа бытия, его мировоззрение. Сопротивляется разверстке… Коммунизм как общественную форму жизни не приемлет. Она чужда ему. Русский мужик реакционный по своей объективно классовой сути.
— Вся Красная Армия… из мужика, как ви виражаетесь, — заметил Орджоникидзе, часто пыхтя трубкой.
— О чем и речь! — обрадовался Смилга. — И в этом наша с вами заслуга, Григорий Константинович, военных комиссаров. Русский мужик… под красным знаменем. Не весь далеко! Немало его и под белым, а еще больше… под черным. На Украине упустили мы — верх взяла григорьевщина, махновщина. Махно ведет борьбу, довольно успешно, с белыми и красными. Имя популярное среди крестьян. Знамя Махно может перекинуться к нам, на Дон, Кубань. Вот в чем опасность. И чем ближе конец деникинщины… тем опаснее. В любой миг может вспыхнуть ясным пламенем тут, на Дону, крестьянское восстание. Сплетется такой клубок, я вам скажу… кровавый. Деникинские идеологи это преотлично понимают. Потому и прикрываются фиговым листом. Используют эсеровские лозунги как приманку. Им важно, чтобы «белые» и «красные» крестьяне свергли «иго коммунистов». Конечно, понимают они и то… русский мужик объединится не под белым знаменем… Нет, нет. Под черным. Но это для них выгоднее, нежели под красным. Все-таки черное дело, анархическое… неустойчивое, временное. Русский крестьянин его отринет. Верх возьмет кондовое — частная собственность. Пусть мелкая. Но там, где мелкая… со временем появится и крупная. Что по этому поводу думает наш командующий?
Нетерпение до краев заполнило Тухачевского, оцепенели кулаки, свело челюсти — как только выдерживает в зубах янтарный мундштук. Оказывается, говорится это все для него, и надо понимать как «политическую обработку», влияние на военспеца, не иначе. Задел тон Смилги — похоже как с мальчишкой. Удивил и Орджоникидзе: вспыльчивый, горячий и тоже говорун, а тут присмирел.
— Я солдат, Ивар Тенисович, — он с трудом удерживал в голосе начальственные нотки. — Не «мужик», конечно, в вашем понимании… Но знаю по опыту… двухлетнему опыту гражданской войны и на востоке и здесь, на юге, красноармейскими массами, «мужиками», движут все-таки идеи большевиков…
— Пока не разбили Деникина — да! — Смилга оживился, заерзал в кресле. — А кстати, разницу какую-либо вы замечаете между востоком и югом, а? Где командовать труднее?
— Командовать вообще трудно, сложно… Тем более в условиях революционной гражданской войны. — Тухачевский пожал плечами, сбитый с толку напористым политработником. — Вы что имеете в виду? Стратегическую сторону? Тактическую?
— Политическую, Михаил Николаевич, — Смилга насупился, покровительственно кивая. — Политическую. На юге командовать чрезмерно тяжело. Ни в какое сравнение с другими фронтами. Тяжело вам, военспецам. Никакого намека на железные ряды, на регулярную армию. Всколыхнулся дикий зов вольницы, самостийщины, батьковщины… Худшей марки партизанщина! Голоса строевого командира здесь не слышно, военачальника. Эта разъяренная, бесшабашная толпа вооруженных мужиков слушается только клича вожака, какого сама некогда выбрала. Подчиняется только вожаку, рабски покоряется всем его прихотям, сносит любое самодурство, вплоть до плети. Вся Десятая такая, вся Девятая… А Конная?! Конница… вот где все наши болячки! Вожаки ее неуправляемы. Шорин… уж на что… военачальник! С опытом, с характером… Не сумел обуздать горлопанов. Вконец разложена конница… Банда анархистов и грабителей, а не регулярные части Красной Армии! Нужны жесткие меры, срочные… Иначе может повториться позапрошлогодняя весна… Деникин оживет!