С Думенко Смилга ухватил за нос их обоих с командующим. Только теперь Орджоникидзе понял, как важно для него, Смилги, что телеграмму Ленину подписали они с Тухачевским. Выгреб жар из печи ихними руками. Всех повязал одной веревочкой. А цель, оказывается, вот она — превентивный суд над южнорусским середняком, трудовым казаком. На страх всем — сечь голову одному. Принародно!
На высказанное им, Орджоникидзе, сомнение, нужна ли кровь, Смилга, как ни странно, успокоил: можно, мол, обойтись и без крови — дать вышку, потом войти с ходатайством во ВЦИК о помиловании. Словом, повторить мироновскую комедию. А удастся ли ему? А как поглядят на это сверху его единомышленники?..
Прислушиваясь к вою ветра в тополях за окном, Орджоникидзе вдруг ощутил подступившую тоску; ему представилось, что он все еще в безлюдной заснеженной степи, воющей, стенающей, но уже один, без саней и без сопровождающих. Чувство одиночества наведывалось редко к нему, и не припомнит, когда и где подобное случалось. Горский общительный характер его находил всюду теплый отклик, к нему тянулись, сам тянулся к кому-то, живой интерес проявлял даже к людям инакомыслящим. Тут же… однопартиец, соратник, человек, с коим бок о бок тянут один воз…
Как не хватает ему Сталина! Руки его, именно рукопожатия, с каким они расстались недавно на курском вокзале. Раскрывал же ему глаза, внушал, гляди в оба! Мудрец Коба, ставку делает не на военспецов, а на таких, как Буденный, Думенко, выходцев из народа, чей авторитет в войсках, среди этих же самых «мужиков», незыблем. Троцкий со своим окружением не имеет к крестьянским военачальникам доступа; руками таких смилг, сокольниковых, белобородовых проводит с в о ю политику. Воочию увидал Орджоникидзе «дела» Смилги. Тонко действует, не клинья вбивает — вгоняет иголки. С Шориным у Смилги получилось за полгода совместной работы: старый военспец не сумел найти контакт с командованием и Реввоенсоветом Конной. Затянутый узел пришлось рубить по живому. Подобное может произойти и с Тухачевским; Смилга его не отпустит от себя, сделает все, чтобы молодой комфронта не сошелся с конниками. Пока к тому идет — Тухачевский под влиянием грязной информации о Конной армии.
На кого же Смилга опирается здесь? В самом деле, на командарма-8 Сокольникова, Белобородова, члена Реввоенсовета 9-й. А как у него с 10-й армией? Павлов недавний командующий, может, еще и не попал под влияние…
А что же происходит все-таки в корпусе Думенко? Контрреволюционный заговор штабистов? Даже Смилга не верит, что Думенко может увести корпус к Деникину. Нет в частях и разложения. Есть усталость. Особенно в конском составе. Так зима же вон какая! Клочка свежей соломы скоро не найдешь во всем Приманычье. Об этом кричат вороха донесений. Нет, конница Думенко все такая же мощная и грозная для врага. Оказывается, этим же страшна она и для Смилги, мощью и организацией…
С Конной армией Конно-Сводный корпус Думенко не объединили в устье Маныча в первых числах февраля. Не создали мощный ударный кулак. Работа ведь Смилги. Побоялись. Думенко, мол, «споется» с Буденным и объявят Советской власти «ультиматум». Слухи эти он, Орджоникидзе, подхватил еще в Саратове. Сегодняшняя ночь в кабинете командующего вскрыла и источник грязной информации и причины ее. Крестьянскую конницу «псевдореволюционеры» боятся… Да, да, страх перед ее мощью заставляет творить грязные слухи. От слов Смилга переходит к делу. Санкцию на арест Думенко вчера получил от своего высокого вдохновителя…
В глаза не видал Орджоникидзе самого Думенко. Знает по слухам да из газет; высоко чтут конника Сталин с Егоровым. Теплое чувство к этому человеку приглушил в нем Смилга, еще при первой встрече в Саратове. Убит в корпусе военком, г р у з и н. Дело рук, если, мол, не самого лично, его приспешников. Колупнул глубоко. Не хотел признаться себе в этом, считал себя выше национальных предрассудков, выше личных побуждений. И как видно, признаться надо. Отвечал Ленину — не отвел от Думенко подозрений…
Желая заглушить ворохнувшееся в нем чувство неловкости то ли вины, он отвернулся к стенке, натянул на голову полушубок. Вой ветра в тополях поутих, не так ощущалась боль в висках; на короткое время отогнал от себя и все мысли. Но сон, успокоительный и такой нужный, не приходил…