Прижмурился генерал на обжигающее морозом полуденное солнце. Через час… Значит, в три. Вечереет в пять. Маловато светлой поры. А ежели полетать дотемна и заночевать в Юшуни? Найдется ли там место, где присесть? Может, Васильченко вызвать на прямой провод, пусть солдаты очистят клок выгона? А как взлетит утром?
— Ваше превосходительство, — выручил пилот, понимая его тревогу. — Я останусь до утра в Юшуни. Беру с собой все необходимое…
Сник генерал. Чье еще оно будет, завтрашнее утро в Юшуни? Не потащишь за собой такую арбу ночью, когда подопрет. Косясь на ближний аэроплан, у которого копались люди, со щемящим чувством тревоги за пилота выговорил:
— Смотрите, поручик, по обстановке…
Не прощаясь, не пожелав, как делается в таких случаях, удачи, Слащов крупно пошагал прочь, к вокзалу.
На перроне — необычное затишье. Ни давки, ни беготни. Переступая рельсы, он издали увидал кучковавшихся штабистов; за ними жались оркестранты — духачи из комендантской команды. Не помнит, когда и брали они в руки трубы. Что же случилось? Кого так пышно встречают? Генерал Лукьянов предупредил бы…
— Пополнение, Яков Александрович, — улыбнулся Дубяго. — Поезд уже у семафора вон…
— Какое еще пополнение?
— Из Севастополя. Отцы-командиры сюрприз решили преподнести.
— Почему… Севастополя? Штаб формирования, насколько мне известно, в Симферополе. Полк офицеров-добровольцев капитана Орлова?
— Нет. Звонил генерал Лукьянов. Утром еще. Вы только ушли…
Бойко подкатил пассажирский куцый состав. Паровоз увешан флагами. Нестройно грянул отвыкший от парадов духовой оркестр. Слащов, зажимая ухо, с оторопью глядел на спускавшихся из тамбуров военных. Передний, в летней фуражке, задрипанной шинелишке, погоны новехонькие… на костылях! За ним — в терской форме, с подвязанной к шее рукой. Марлевая повязка забелела у кого-то на лице…
В глазах генерала зарябило от бинтов. Взбешенный, он близко подступил к офицеру на костылях:
— Что это за сволочь ко мне прислали?!
В неловком молчании — хриплый прокуренный голос:
— Обижаете, ваше превосходительство… Перед вами… офицеры, георгиевские кавалеры, ветераны Великой войны. Прибыли умереть за святую Русь…
Слащов потерянно заморгал припухлыми веками; одумавшись, покорно склонил голову в высокой куньей шапке перед возмущенно зароптавшей толпой инвалидов.
— Извините, господа… Мне здоровые бойцы нужны… Порыв ваш я ценю… умереть… Но жертву не приму.
Повернулся к Дубяго, сквозь зубы приказал:
— Всех в госпиталь!
Шел в аппаратную, едва сдерживая ругательства; выскажет начальнику крепости Субботину… Надо дезертиров ловить по кабакам, а не инвалидов собирать в госпиталях и присылать на фронт…
Поздно вечером, когда Слащов расстался уже с Петром, попугаем, и подумывал зайти к Софье в купе, чтобы потом исчезнуть в штабе до утра, вбежал без черкески и папахи, в малиновой шелковой рубашке Сережа Фрост. Адъютанта подняли с постели. Разгребая пятерней свалявшуюся кудлатую голову, виновато заговорил:
— Яков Александрович… до вас какой-то цивильный… В котелке, черном пальто… Добивается строго.
— А ты, вижу, трухнул…
Жестом адъютант дал понять, что он не в форме, и тряхнуть как следует настойчивого просителя неловко.
— Так что нужно ему?.. И кто таков? — добивался генерал. — Почему гражданское лицо… ночью… в расположении штаба корпуса?
Окончательно придя в себя от первого сна, адъютант вытянулся, осмысленно поглядел на готового взорваться командира корпуса.
— Ваше превосходительство… он не один… Их полный вагон! Отцепились от севастопольского… с инвалидами. Есть, говорят, среди них и в военном…
— Может, иностранцы?.. Репортеры какие? — Слащов своей догадке обрадовался; газетеры — народ прокудливый, иногда бывает и нужный, как сейчас, например. — Зови! Как отрекомендовался-то? По-русски с тобой?..
— Кроет почем зря!
— Давай ментик! Да сам оденься…
Дверь в салон уверенно открылась. Вошел человек средних лет, в гражданском; обожженное морозом лицо, свежевыбритое, с короткими бачками и с черным клоком под нижней губой. Снял котелок, обнажив голый шишкастый череп со скобкой волос на висках и затылке. Заговорил по-французски. Слащов, замешкавшись, не сразу выпроводил из салона адъютанта, как того просил иностранец.
— Ступай… Самовар раздуй там…
Загадочный нагловатый посетитель, подождав, пока не заглохли шаги в тамбуре, представился на чистейшем русском языке: