Выпроводив генералов, припал к заветной табакерке.
— Пиши, Сергей. Заявление для газет.
Фрост с неохотой раскрыл полевую сумку. Дались генералу эти заявления. Только и делов что по газетам мотаться. Издергался сам весь, сволочит всех подряд. Лучше бы велел кормить. Кокаину нанюхается, в рот ничего и не лезет… Думает, и другим ни к чему. Попугая одного и кормит. Орехов на эту чертову курицу не напасешься.
— Приказываю всем должностным лицам и прочим гражданам России… в случае обнаружения в их районе предателя Орлова и его присных… доставить их ко мне живыми или мертвыми. Заранее объявляю, что расстреляю всех действующих с Орловым. Успел? Теперь к этой банде… Отряду, забывшему совесть и долг службы. Людям, ушедшим под командой Орлова, на все предложения могу ответить только… Двоеточие. Орлов — изменник долга. По телеграфу Орлов меня нагло обманывал. Орлову я предложил приехать ко мне, когда гарантировал ему жизнь. Это не было исполнено. Обманутые — ко мне. Орлову не верю и повешу. Все. Доставишь Субботину. Он у губернатора. Заодно сооруди что-нибудь поесть…
Обед из «Бристоля» подходил к концу. На платформу, прямо под окна салона, вылетел сверкающий никелем черный «форд». Старый знакомый: адъютант комкрепа капитан Балакин. Смотрит по-собачьи — не забыл первой встречи.
— Ваше превосходительство, архиепископ Таврический и Симферопольский Димитрий приглашает вас к себе.
— Мне не в чем исповедоваться. Но раз приглашает…
Распугивая гортанным сигналом редких прохожих, «форд» оставил позади Вокзальную улицу, выскочил на Долгоруковскую.
— Стой! Что это еще?!
По балкону Офицерского собрания билось на ветру красное полотнище. «Долой старых генералов! Да здравствует армия порядка во главе с обер-офицерами!»
— Сорвать!
Ловко обогнув обелиск князю Долгорукому-Крымскому, автомобиль уперся в стертые ступени Александро-Невского кафедрального собора. Взглянув мельком на аляповатое изображение причисленного к лику святых полководца над входом, Слащов шагнул в полумрак…
Потрескивали свечи. Мерцало сусальное золото. Ладан и расплавленный воск глушили привычные запахи ременной сбруи, пропотевшего сукна и овчины. Не то подросток, не то старик, преклонив колени, безмолвно молился перед иконостасом. С белой согбенной спины на вошедших смотрел вычурный серебристый крест. Чуть поодаль, в тени, закатили глаза двое в гражданском. Балакин шепотом пояснил: городской голова Усов и председатель губернской земской управы князь Оболенский. Городской голова — ни то ни се; князь-земец привлек толстовской гривой.
Наконец молящийся поднялся с колен и медленно обернулся. Старческий иссохший лоб, нависший над провалившимся ртом большой нос, глаза в глубоких провалах затенены, мелкие черные кудри закрывают низ сморщенного лица. Разомкнул сухие губы — голос надтреснутый, но сильный.
— Сын мой! Я призываю разум твой и сердце твое вспомнить христианское всепрощение и пощадить молодую жизнь капитана Орлова, ибо сказано в Священном писании…
Спектакль, видно, отрепетирован загодя. Черт его знает… что там в писании. В гимназии и училище на законе божием больше Суворова да Драгомирова читал. Однако что же это он, архиепископ… Абашидзе, кажется… приехать на фронт — благословить его войско — времени не нашел, а за Орлова просить — пожалуйста. Постами-то как себя заморил. Уж не святой ли сам? Ну как узрит сквозь ментик и сорочку, что на нем… креста нет? Под Новогеоргиевском, в 15-м еще… Командир полка, а полез, как последний взводный, сам в разведку. Нарвались на немецкий дозор. Боров какой-то подмял. Оглушая вонью чеснока и шнапса, ухватил за цепочку… Придушил было. Кортик выручил. А крест там же сорвал и кинул в темень…
Под сводами храма божьего гулко, по-земному загремели сапоги. Фрост.
— Ваше превосходительство… Перекоп. Взят красными…
Ну дал же господь язык дураку. Впрочем… кстати.
— Владыко, — справился с голосом, — просите меня за кого угодно… но не за этого изменника. Весьма сожалею, что вашу просьбу исполнить не могу. Орлов будет повешен.
За спиной остались чьи-то выкрики: «Телефон! Где телефон?!»
— На вокзал.
Приятная неожиданность — приятна вдвойне.
На перроне, у его вагона, красуясь новенькими полковничьими погонами, болтал с Мезерницким старый друг и однокашник Женька Петровский. В 5-м году вместе окончили Павловское, обоих назначили в лейб-гвардейский Финляндский. Война разлучила. Негаданно свела уже в Джанкое, месяц назад. Отступал он, бывший комроты бывшего 3-го Дроздовского, во главе какой-то подозрительной ватаги. Больного, почти без сознания, отправил в ялтинский лазарет. Излечившись, добирался к нему на Перекоп, а попал в руки орловцам…