— Хлебом-солью, что ли?
В трубке зазудело. Посверлил мизинцем в ухе.
— Слышишь меня?!
— Да-да. Слушаю…
— Новости из окружения Чернавина, говорю!..
— Ну-ну…
— В середине января, когда Врангель в Новороссийске готовил эвакуацию… Лукомский предлагал Деникину «ввиду несоответствия Слащова» переместить на твое место командвойск Новороссии Шиллинга, а на место Шиллинга… Врангеля. Для формирования конницы и подготовки контрнаступательных конных операций в Новороссии. Деникин… ты же в курсе их отношений… похоже, решил тогда откупиться просто… Назначил Врангеля помощником Шиллинга по военной части.
— Так Врангель уже в Одессе?
— В том-то и дело, что нет!
— А… где?
— Сидит в Новороссийске. Одессу вот-вот эвакуируют. Лукомский и англичанин Хольман торопят Деникина заменить Шиллинга Врангелем «ввиду скорой эвакуации Одессы». Расчет, как все полагают… После сдачи Одессы Врангель вступает в командование войсками в Крыму. Но ничего из этой затеи не вышло…
Слащов почувствовал, что ему вот-вот откажут ноги. Покосился на порожний стул. Никто и не догадается…
— Кричи посильнее!..
— Говорю, лопнула затея!.. Сегодня Чернавин получил копию ответа Деникина Лукомскому. Тихорецкая — Новороссийск. Зачитываю: «Генерал Слащов исправно бьет большевиков и со своим делом справляется. В случае отхода из Одессы в командование войсками в Крыму вступит генерал Шиллинг». Ты все понял?.. Алло! Не слышу…
— Ваше превосходительство, что с вами? На вас лица нет!
Казалось, Шаров изумлен непритворно.
— Яков… Последнее: сбежал Астраханцев…
— Не понял! К красным?!
— В Константинополь! Обчистил кассу контрразведки и ночью на катере…
С-сволочи! Крысы! Больше всех гадят и первые же бегут… С размаха всадил телефонную трубку в рычаги. Крутнулся к Шарову. Цедил сквозь зубы:
— Н-ну-у-те-с, господин губернский секретарь… Место начальника освободилось. Не желаете… отсюда… на повышение? — Сорвался на крик: — К… матери!
Остекленевший от ненависти взгляд комкора выдавил контрразведчика в угол, к несгораемому шкафу.
Глава седьмая
После обильных снегопадов навалился морозище. Бешеные метели улеглись, укутав все Приманычье толстым снежным войлоком. Сверни с колеи — коню по брюхо. Для остатка февраля, в великий пост, снегов в этих краях на редкость, а морозы и вовсе диво, чисто крещенские. Не за бугром мартовские ростепели, а предвесенья и духу не слышно; как видно, зима и не помышляет вскидывать руки.
Заиндевелые кони, похоже в белых кудрявых попонах, с остервенением налегали на хомуты; тачанку кидало на обледенелых ухабах, трясло, колеса, забитые меж спиц наледью, отчаянно визжали и пробуксовывали.
В задке на полости тесно терлись в крестьянских тулупах поверх шинелишек командующий и член Реввоенсовета Конной армии. Вот уж три месяца неразлучны, в тачанке ли, в седлах — бок о бок, стремя в стремя. Можно сказать, случайно свела судьба этих людей и — как нечасто в таких делах — угадала. Разные совершенно, ни капельки схожего ни для глазу, ни для души. Один белявый, волосом рус, курносый, с женственно мягким овалом щек, с буйным веселым раздольем в широко поставленных светлых глазах; в свои тридцать восемь заматерел, погрузнел телом, однако не утерял юношеского проворства в походке и жестах, непомерно горяч и резок в слове. Другой смугл, черен, как грач, нос крупный, степные скулы и выпирающий раздвоенный подбородок; драгунские унтеровские усищи, брови, обильно нависшие над глубокими глазницами добавляют ему лета, хотя он и помоложе на два года от своего наперсника. Кряжист, сухопар, кривоног — рос на лошади; половину прожитого провел на военной службе, в седле — пятнадцать лет царской отмахал да своей уже полных два, считай. Скуп на жесты и на слово. Внешность бывает обманчива; суровость, неприступность его кажущиеся, на погляд, а на самом деле он покладист, не чурается веселой компании, возит при обозе собственную саратовку с колокольчиками.
Солнце огромным малиновым шаром выкатилось на спину синего заснеженного бугра. При появлении светила мороз, кажется, возликовал — заискрился, замерцал, глазам больно.
— Хваленое твое Приманычье… — укорял член Реввоенсовета, высунувшись из поднятого шалевого ворота. — Слышь, Семен Михайлович?.. Говорю, до тридцати небось…
— Возле того… — согласился командарм, ворочаясь; усы, брови у него белые от собственного дыхания.
— Ты глянь на себя… Как вроде конь… заиндевел. Так вот встречает твой Маныч… Под Батайском да Багаевской не полегли от кадетов… От твоих морозов окоченеем. Черт-те что, март на носу! Да и где?! В горы Кавказские не нонче-завтра лбом воткнемся. Юг, называется…