Не всегда оборачивается добром то, что по-доброму складывается. Мудрость дедовская, и о ней следует помнить. Попали будто в рай. Из пекла, можно сказать, из ада. На́ тебе — утоптанная, чистая дорога, ступать боязно.
Мысли эти пытался внушить сам себе начальник полевого штаба Зотов. Сидит он в натопленной горнице местного богородицкого прасола один за раскиданной по столу картой. Начищенная медная лампа под белым в цветочках абажуром висит у самого темени, высвечивая на мятой и изрядно потертой на сгибах лощеной бумаге просторный круг. Все попало в свет, в середку — Ростов, Великокняжеская и Тихорецкая, — весь приманычский кут, меж самим Манычем и левым его притоком, Верхним Егорлыком. Как на ладони — след. Отмечен его рукой. Красный карандаш. Удивительно мягкая дуга; верст двести с гаком.
Устало зажмурившись, Зотов уперся колючим подбородком в кулаки. Глазам больно смотреть на то место, откуда исходят жирные стрелы. Не помогает; еще жарче пылают в воспаленном мозгу два синих клубка: Ростов — Батайск — Ольгинская и устье Маныча. Столько уложить за каких-нибудь три недели бойцов и лошадей! За все бои вместе, начиная от Нового Оскола, Конная не имела таких потерь.
Отмахнулся член Реввоенсовета — в его манере выслушивать штабистов. Командарм промолчал — вот что задело Зотова. Явно же видит: тут — узелок; вчера на ночлеге в Крученой Балке сам высказывал тревогу. Конечно, нет связи, они оторвались от всего живого, легче, пожалуй, с Деникиным выйти на прямой провод — по слухам, поезд его в Тихорецкой, — нежели добиться Миллерова. И неизвестно, выбрался ли штаб фронта из Саратова. Может, болтается еще где в вагонах.
Да оно и так наглядно на карте, вот, в высветленном пятне. Идея переброски Конной напрашивается сама собой. Тихорецкое направление, это так говорится, а бить-то не на Тихорецкую самое. Вот — Егорлыкская! А далее Мечетинская… В самый тыл, в затылок. Ради этого кидали Конную за две сотни верст по бездорожью, безлюдью и в снежищах.
Вот она, сила вражья, в левобережье Дона и Маныча. Стояла полтора месяца назад, так и стоит. Черта ей дай! На Ростов нацелены добровольцы Кутепова. Все «цветные» — корниловцы, марковцы, дроздовцы, алексеевцы. Отпетая белая гвардия. А противоборствует им 8-я… Горстка пехоты. Раздетая, разутая. Из хат не выгонишь на такой мороз. По Манычу раскидана 9-я. Пехота жалкая, такая же… Корпус Думенко… С этим белое командование считается. Слухи — пятьдесят тысяч сабель у него. Он-то, Зотов, знает, слухи распускают сами беляки, кто попадает к комкору под клинки. А преувеличивают, пожалуй, разов в десять.
Ведь тут — вся Донская армия. Против 9-й и корпуса Думенко. Кроме пластунов и отдельных кавчастей действуют две сильных конных группы, генералов Агоева и Старикова. Конная и Конно-Сводный корпус Думенко пробовали у хутора Ефремова, ничего не вышло. А теперь Думенко остался там один. Наверняка задыхается…
Генерал Сидорин бросил на них кавгруппу Павлова. Так и надо бить ее — вернее, добивать. В Егорлыкской! А что… в Белой Глине? С кубанцами, корпусами Крыжановского и Науменко, справится и 10-я. Пять пехотных дивизий. Да Петро Курышко со своей кавбригадой. Его конников за глаза хватит на кубанскую конницу генерала Науменко.
Ростову помогать надо, Ростову! И Новочеркасску. А чего тут ховаться за спины пехоты? В Белой Глине гренадеры-пластуны да бронепоезда. Не один, а два, по уточненным данным. И что с того? Брать их сподручнее пехоте. А конной атакой да по снегу — на шрапнель… Немного ума нужно.
Зотов глянул на часы в черном резном футляре, висевшие в простенке меж окон. Ого, пора бы и вернуться командарму и члену Реввоенсовета. С полудня отбыли в дивизии. Обещали к ужину. Уже одиннадцатый.
Легки на помине. Шумно в тулупах ввалились в горницу оба. Высвобождаясь из тяжелых овчинных одежек, кидая их на пол, кряхтели, урчали. По этим-то малым признакам, а главное — не вспоминают «матерь божью», Зотов определил у них доброе настроение.
— Федор! — окликнул Ворошилов из прихожки вестового. — Уволоки к чертовой матери эти многопудовые кожухи. В обоз, подальше… Духу чтоб я их не чуял. Плечи все пообломали.
— Как жа… А назавтрева?.. — топтался вестовой, явно считая распоряжение нелепым.
— Кому говорю! Не понадобятся… И в шинелишках завтра жарко будет.
Весело полыхая раскрасневшимся лицом, глазами, потирая руки, он подходил к столу. Последние слова Зотов воспринял на свой счет, ему говорилось о завтрашнем жарком дне. По взгляду командарма понял, что распоряжение члена Реввоенсовета имеет не только переносный смысл, но и прямой: погода в самом деле меняется. Конечно, перемену почуял Буденный, степняк, как старый конь. Вспомнил, за ужином старуха хозяйка тоже говорила, что морозы пойдут на убыль — соль отсырела в солонке.