— Кукуешь, Зотов… И чего ж ты тут накуковал? — Ворошилов обеими руками уперся в карту, не скрывая насмешки во взгляде. — Новостей никаких за наше отсутствие?
— Фронт молчит…
— Так и пускай себе молчит! Нос-то чего повесил. Вон — нас! Военсовет. Сами разберемся. Семен Михайлович, а? Разберемся?
Освободившись от ремней с оружием, снял командарм шинель, папаху, аккуратно развешал на крючья у двери. Разглаживая ладонями свалявшиеся темные, отросшие за холода волосы, ловил неспокойным взглядом взгляд начальника полевого штаба. В полдень, отъезжая, оставили его со своими сомнениями наедине; как видно, с ними он и по сей час. А ведь и сам-то понимает, что направлять армию нужно не на Тихорецкую, а на Егорлыкскую — в тыл добровольцам генерала Кутепова и Донской армии. Надо тянуть руку Ростову и Новочеркасску…
— Степан Андреевич, пиши приказ… — Буденный с облегченным вздохом опустился на деревянную скрыню, обитую железом, полез по карманам за куревом. — Подможем с утречка пехоте. Мы зараз от начдива Двадцатой, Великанова. Все согласовали. Он распорядился… Тридцать второй и кавбригаде Петра Курышко поднажать на Рассыпное, Жуковку и Латник… Отвлечет кубанцев генерал Науменко. Сам Великанов с Ковтюхом и Григорием Колпаковым навалятся на гренадеров в Белой Глине. А мы подможем… кинем Четвертую и Шестую из Среднего Егорлыка через Горькую Балку в тыл генералу Крыжановскому. Взорвем ветку на Тихорецкую. Бронепоезда отрежем.
Начальник полевого штаба недоуменно пожал плечами.
— Взорвать ветку на Тихорецкую… Надо ли из-за этого срывать с Егорлыков основные наши силы? Послать подрывников… Полк, ну, бригаду…
— Зотов, я смотрю, тебе вредно подолгу засиживаться в тепле, — язвительно усмехнулся Ворошилов; он повернулся к командарму, недовольным голосом заметил: — Не подмога Десятой, Семен Михайлович… Конная выполняет главную задачу по ликвидации Кубанского корпуса генерала Крыжановского в Белой Глине. И это должно отразиться в наших распоряжениях, приказах.
Приказ войскам Конной о наступлении на Белую Глину был составлен под диктовку члена Реввоенсовета. Разослав его тут же по дивизиям со спецнарочными под усиленной охраной, завалились спать. Чуть свет им нужно перехватить в заснеженной степи на большаках походные колонны…
Утро нынче выдалось ясным, солнечным. Мороз заметно упал. Сменил направление и ветер — подувало с теплого края, с Кубани. Кони, чуя перемену, тянулись к ветерку, всхрапывали облегченно.
Солнце било прямо в глаза. Комбриг Мироненко щурился, прикрывался рукой, насовывал папаху. Не будешь же вечно держать поднятым бинокль. И не свернешь: дорога неумолимо ведет на солнце, выкатившееся пылающим шаром на железнодорожную насыпь, на рельсы. Отчетливо просматривается разъезд Горький; над кирпичной казармой мирно покуривает труба, дым легкий, желтый — топят шпалами, — не уходит вверх, скатывается с черепичной крыши наземь.
По привычке комбриг окидывал окрест. Бело кругом, насколько хватает глаз. Удивился: много синего и розового. Раньше и не замечал. Пади, бугры, изволоки — все выкрашено в свои цвета, тонкие и нежные, от розового через бирюзу до синего. Летом бы, поздней весной — куда ни шло — красок изобилие…
Неуютно поерзал в седле. Засосало под ложечкой. Что с ним? Отчего подкатила к сердцу тяжесть? Пришпорил смирно шагавшего коня, засмыкал повод. Понял, сгоняет злость на верном друге; винясь, похлопал его по теплой шее. Успокоившись, обернулся, оглядел позади колонну. За его бригадой, в версте, след в след идет 1-я бригада; эта не оставит в беде, подопрет…
Мироненко вдруг явственно ощутил чувство страха. Испугало голое пространство до разъезда. Версты три. Ни кустика! Не спрячешься, не приткнешь голову. Да и куда — верхи! Выткнется из-за бугра бронепоезд, шарахнет из тяжелых…
Не помнит, чтобы такое с ним происходило. Два года в седле; в этих местах и начинал. С Думенко еще… Куберле, Зимовники, Котельниково… Вот вернулись, от Воронежа самого… Редкий день не вынал из ножен шашку…
Накликал!.. Упало на миг сердце. Сперва увидал, как от синей спины бугра оторвался розовый ком дыма. Из-за поворота на насыпь выткнулось тупое бронированное рыло площадки.
Осадил гнедого. Знал, бронепоезду дальше разъезда Горького ходу нет — у семафора разобран путь. До рассвета успели подрывники. И все же забеспокоился. Сорвался было на аллюр, призывая знаками передовой полк за собой.