Конь, екая селезенкой, играючи вынес наверх. Комбриг из-под руки окинул ослепительно белую степь, по которой только что рысил; полки его уже вот у балки, а дальше, в синей кромке, темнеют конники 4-й дивизии. Среди головных, знал, движутся с начдивом Городовиковым командарм и член Реввоенсовета. Не хотелось расчехлять бинокль. Загляделся вниз; с пушкой еще возятся. Штабисты, вестовые и передовой взвод, не дожидаясь прохода, пробивались в сугробах низом, рядом с мостком. Выгребал к нему только военком Мокрицкий.
Смуглое синеглазое лицо юного военкома пылало от мороза и возбуждения; вороной белоногий с вызвездиной жеребец вертелся под ним, всхрапывал и норовил куснуть за острое колено.
— Не смыкай повод, не смыкай… И шпоры отпусти.
Посоветовал Мироненко безразличным тоном, лишь бы не задеть самолюбия своего комиссара. Конник он молодой да и хлопец славный, напористый, не прячется за спинами, не ищет себе занятий в политотделе, в бою сдерживать еще приходится. Повезло ему с военкомом.
— Григорий Митрофаныч!!
Синие глаза военкома опалили холодом. Мироненко крутнулся в седле. Вот он, разъезд. Черепичная крыша с дымящей трубой, скворечней, полосатые столбики переезда, семафор с мертво обвислой красной рукой… Под ним на рельсах… бронепоезд. Когда подкатил?.. Наваждение!
Мысль работала четко. Полторы сотни саженей, не больше. Тяжелым орудиям уже не по зубам — мертвая зона. Да и снарядов все-таки нет… Иначе бы шпарил по бугру — колонне городовиковцев. А пулеметы?! Ленты-то наверняка есть… На затылке, спине ощутил зуд. Ждал: вот-вот полосонет… Толкнуть гнедого вниз?.. Желание это подавил силой. Знал, что он сделает. Конечно, неразумно с голым клинком на броню… Но пушки-то подмогнут… Не навеки же застряли в проклятом мостке!..
Краем глаза видел, военком понял его намерения и одобрил. Выхватил из ножен шашку, неумело замахал ею, призывая пробившихся уже на этот бок штабистов, вестовых и бойцов.
Гнедой, ощутив шенкеля, рванулся в намет. Шашку комбриг не вынал — понимал несуразность размахивать ею. Ухом ловил позади накатывающийся топот, а помыслами весь был вон где, у семафора. Проскочить бы переезд… Укроют за строениями лошадей… брать пеши… Винтовкой ни черта не поделаешь, пушки уж подкатят…
Почему бронепоезд вернулся? Значит, в Белой Глине ему уже не светит пехота 10-й ворвалась туда. А может, Усенко успел разобрать полотно где-то неподалеку?..
Наметанный степной глаз ни на мгновение не оставлял тупого рыла бронепоезда. Стальной бок с выставленными грозно орудиями скрылся уже из виду; все внимание отбирала ближняя пулеметная башенка с торчащим стволом «максима». Башенка живая тень от ствола перемещается по освещенной лобовой стенке бронеплощадки.
Осознавал Мироненко, что каждый скачок гнедого приближает его к той черте, у которой «максим» заговорит. Может быть, тот чернеющий у самой кромки дороги куст будяка, высунутый из снега? А может, крайний полосатый столбик у переезда. Пулемет молчит не потому, что лент не густо, — за гашетки держатся опытные руки…
Подчиняясь чувству сохранения жизни другим, чувству, уже вжившемуся в него, привычному, наддал шпорами, чтобы гнедой больше оторвался от скачущих позади. Во что бы то ни стало надо куст проскочить одному. Чутье подсказывало: опытный глаз не упустит верного ориентира. С облегчением уловил лицом напор ветра — гнедой прибавил. Вот он, куст бурьяна… Скачок, еще скачок… Сжался комком, вбирая голову в плечи… Такое ощущение, будто со всего маху налетел на невидимую каменную стену. Это — последняя мысль комбрига в мгновенно угасшем сознании…
К разбросанному на снежной обочине комбригу первым подскочил военком Мокрицкий. На белом гольном полушубке, утянутом ремнями, поперек груди зловеще гляделись отметины пуль; лицо запрокинуто, глаза, уже остекленевшие, уставились в небо. Военком слышал короткую очередь, свалившую командира вместе с конем. Конь жив, храпел, захлебываясь кровью, обильно бившей из простреленного горла, дрыгал ногами; остро поблескивали на солнце сточенные подковы.
Вторая короткая очередь из бронепоезда свалила наземь юного синеглазого военкома, вздевшего было шашку над головой — звал в атаку…
Среди ночи полевой штаб Конной въехал в Белую Глину. Ставропольское село с лихвой вместило невиданные доселе массы красных войск. В просторных дворах, обнесенных плетнями, битком подвод; в саманных хатах — вперемешку пехотинцы с конниками. Две стрелковые дивизии и вся Конная! Остальные дивизии: 10-й, 34-я, 32-я и 39-я с Отдельной кавбригадой Петра Курышко, расположились подковой в близлежащих селах; еще ранее Конная оставила бригаду Семена Патоличева 11-й кавдивизии в Среднем Егорлыке и Лопанке.