Выступления военкомов взбудоражили члена Реввоенсовета, крепко задели. За спину пехоты Конная не пряталась, такого не бывало, опиралась на пехоту — другое дело; сами говоруны так не думают, от лихости у них, ради красного словца. Оправдывая комиссаров, Ворошилов оправдывал и себя, во всяком случае, пытался оправдаться. Где-то в глубине, на донышке, он уже тяготился сложившейся для Конной обстановкой. Обстановка слишком благоприятная. Две недели без серьезных операций, если не сказать, вообще без боев. В такой-то беде! Конечно, за спину пехоты 10-й не прячутся, но как-то вольно или невольно подстроились под ее шаг…
Вот она, причина!
Выйдя из душного помещения на мороз, Ворошилов прислонился плечом к резному столбу веранды. Благо темно. Просунул под шинель меж крючками ладонь. Да, именно подстроились. Кубанский корпус генерала Крыжановского на счету пехоты, Белую Глину брала 10-я; с их стороны, Конной, получилась демонстрация. Да об этом говорят и потери. А пресловутое тихорецкое направление?.. Сам же видит, не на Тихорецкую надо бить: понимал это уже вчера. Давит на командарма по привычке, от избытка власти, влияния; послушание его начинало выводить уже из равновесия. Бить нужно на Егорлыкскую. Зотов прав. Обидно, командарм не хочет открыто поддержать начальника полевого штаба. Уж дал понять ему нынче — решай! Нарочно оставил с раннего утра, не таскал за собой. Не будет на оперативном совещании. Казачьи конные корпуса генерала Павлова — вот противник, достойный противник; где бы он ни скапливался, в Егорлыках ли, в Целине, на Мечетке… путь Конной туда.
Нет связи со штабом фронта. Ну и что? Сами с усами, должны сообразить. Кажись, нашел нужный тон, оправдался сам перед собой. Ростов пал. Фронту трудно. Без Конной трудно. Теперь они там почувствовали…
Едва втащил он через порог ноги. Из потемок, на свету, в тепле, почувствовал себя лучше. Разделся без помощников, хотел идти в свою комнату — штабной адъютант пригласил в оперативную.
— Чего, совещаетесь все?
— Да нет, Климент Ефремович… С совещаниями на сегодня покончено. На чай Семен Михайлович кличет. Гости у нас.
— Гости-и? Что еще за гости?
— Вы угадаете…
— Приказ войскам заготовлен?
— Ждет вас… В оперативной.
— Зайдем.
Направляясь из оперативной комнаты к Буденному, Ворошилов ломал голову: «Кто? Щаденко? Бросил упраформ?.. А может, деникинцы захватили Таганрог?..» Так нет, на выбритом мальчишеском лице адъютанта ничего тревожного. Да и какой Щаденко гость?! Открывал дверь, разбираемый нетерпением.
За широким столом, очищенным от карт и бумаг, теперь заставленным чайной посудой с ведерным самоваром посередке, теснились конники. Угадал среди своих худощавого, стриженного наголо человека, сидевшего по правую руку от командарма. Подсказала улыбка с широким оскалом крупных белых зубов и складки на голых щеках. Конечно, не такой уж и важный гость. Навряд бы узнал вот так сразу, не будь давешнего разговора о нем с командармом. Один из начдивов 10-й, под Царицыном вместе начинали, Григорий Колпаков.
— Ба, а ведь и вправду гости… Колпаков!
Поздоровались тепло. Ворошилов долго держал руки бывшего начдива Доно-Ставропольской, восстанавливая в худом остроносом лице знакомые черточки. Он вдруг почувствовал, как дорога ему всякая память о 10-й армии; тут же навалилась и давняя обида. Вышвырнули из Царицына на Украину, в бушующее море, будто в прорву — выплывешь, тебе повезло. Редкий день не вспоминает Сталина; веруй в бога, считал бы его своим ангелом-хранителем.
Не так уж мало и связано с этим человеком в Царицыне. Память явственно воскресила один из жарких летних дней где-то в широкой балке, за Сарептой, на южном участке. Перед ним предстал пожилой, грузный дядька с выгоревшими добела запорожскими усами, пропыленный до ниточки, в бараньей шапке, ватном пиджаке, с хворостиной в руках.
— Кажуть, ты самый Ворошило, да? Ай брешуть?
— Та не брешуть.
— Так примай гурты… Из Сальских степей.
То был отец Григория — Григорий Ильич Колпаков, дородный хохол, крутой, своенравный, с повадками запорожского казака. Каким он стал помощником в снабженческих делах! Горя не знали. Были с мясом и с хлебом. При отступлении Сальской группы войск согнал он со всех степных речек — Сала, Гашунов, Аксая — весь скот, организовал уборку хлеба. Привел и целую стаю детей, взрослых дочерей и сынов. Кажись, трое сынов. Да, трое; все вояки. А Григорий явился с пехотной бригадой, которую потом переформировали в Доно-Ставропольскую дивизию. Сейчас — 39-я; она тут же, в группе Великанова. А начдив другой. После болезни, не то ранения Григорий туда не вернулся; при 20-й, у Великанова, возглавляет войсковую конницу. Полка два. Бригада, считай. Из-за чего, собственно, и разговор возник. Буденный поделился «мыслишкой»: не худо, мол, заполучить Гришку Колпакова в Конную, не знает, на какое начальство выйти. Прочит в начдивы, на 11-ю. Посмеялся еще: не столько начдив — позарился на два полка конников. Видя, как Буденный обхаживает Колпакова, Ворошилов проявил интерес.