С рассветом в одночасье войска снялись и покинули хлебосольное село Белую Глину. Небо заволочено тучами, предвещая серый изморозный день. Сразу за вокзалом от замерзших, безжизненных путей разверзлась неоглядная степь. Накануне выпавший снежок подновил успевшие осесть и почернеть давешние сугробы; край степи недобро пропадал в дышащей знобким дыханием синей темени. Глаза невольно расширялись, а сердце замирало, будто перед обрывом…
Григорий Колпаков придержал повод посреди безлюдного перрона. Со спертым дыханием окидывал разруху. На запасных путях, в тупиках, виднелись обрывки каких-то составов, вагоны, площадки; у семафора, закупорив главную линию, возвышался плененный, пестро окрашенный — черно-желтый — бронепоезд; вразнобой торчали стволы мортир из орудийных башен. У водокачки, прямо на рельсах, валялись трупы белых, наполовину припушенные снегом…
По уговору, к шести пехотное начальство собирается у вокзала. Григорий явился раньше — чувствовал по предутренним сумеркам. Минут без пятнадцати — двадцати. Не поленился, разворочав овчинную бекешу, крытую синим сукном, вынул из нагрудного кармана френча серебряную луковицу часов. Да, без четверти. Часы — подарок Реввоенсовета 10-й — мозерские, с мелодичным боем и точным ходом. Заводит по утрам, в семь. Прикинув, что будет в семь и вспомнит ли о них, подкрутил на ощупь мереженое колесико.
Волокита с часами напомнила давнюю сценку. В приемной командарма-10, в Царицыне. Еще позапрошлой осенью, даже зимой, в декабре. Да, да, Ворошилова уже не было — принимал Егоров. С Борисом встретились. Часами он хвалился — подарком Троцкого…
Не может прийти в себя… С полуночи, как вернулся из полевого штаба Конной, не сомкнул глаз. Не верил ни умом, ни сердцем. За что?! Чем стал Думенко неугоден в 9-й армии? Вдруг, ни с того ни с сего… 10-я полтора года на руках носила. Орден привинтил ему сам лично Троцкий; именные шашки, часы… Славы, почета — на добрую сотню хватило бы таким начдивам, как он, Григорий, а ему одному. Орденский знак свой носил уже два-три месяца, бант залоснился и выгорел на солнце, когда в Царицыне появились ордена на других. Помнит, начдив 37-й, Григорий Шевкопляс, в числе первых нескольких счастливцев получил. Тоже на Скорбященской площади, торжественно, при народе и войсках. Вчера в разговоре, до прихода Ворошилова, Семен меж слов обмолвился, мол, свой орден он получил едва не через год после бывшего начальника…
Сейчас, восстанавливая в памяти выражение лица Буденного, в момент, когда тот произносил эти слова, Григорий ощутил в них горечь, сожаление. В общем-то, о Думенко отзывались за столом по-доброму, все недоумевали, возмущались. Семен Тимошенко, так тот прямо… злые слухи… Ока Городовиков вспомнил кстати, что им подхвачен такой слух… Якобы пленных думенковцев Деникин отпускает, буденновцев… расстреливает… Это вызвало негодующий смех…
Борис-то ладно, битый; тайных недругов у него больше, нежели друзей. Слава конника, популярность в войсках не по нутру многим. Нечего греха таить, с Ворошиловым у них не клеилось; Егоров, помнит, почитал его, обличал высокой властью; Клюев носился как с писаной торбой. Но Марк, родной брательник! Щенок, молоко материно еще не обсохло на губах. Этот кому встал поперек дороги?! Что совершил такого преступного против Советской власти?
Сзади подрысил вестовой:
— Григорь Григорич, конники прошли! Буденный со штабом. На переезд двинулись. Товарищ Великанов с Ковтюхом свернули до нас.
Из-за темного здания вокзала вывернулась группа всадников.
— Нэ спиться мэни, нэ лэжиться и сон мэнэ нэ бэрэ, — пропел вместо приветствия Ковтюх, выткнув из белого поднятого ворота свою знаменитую бороду. Голубеньких глазок его в сумерках не видать под низко насунутой высокой белой папахой, но по голосу чувствуется, что он своего операционного мнения не изменил, а выполняет лишь чужую волю. — На Егорлыки, значить!..
Подбив коня вплотную, Великанов протянул руку в перчатке. По всему, таманец еще неохолонул, продолжает отпускать по всякому поводу шпильки. Он, Григорий, не вытерпел вчера и врезал Ковтюху. Обиделся, вишь, подначивает. По рукопожатию понял, что Великанов просит не обращать на того внимания.
— Все остается в силе, Григорий Григорьевич… в основном, — подчеркнул командующий группой, намереваясь что-то добавить к приказу. Григорий почуял, что это касается его кавалерии, и сдвинул с уха папаху, наклонился. — Большая трактовая дорога… вот от переезда… наша. Дорога самая прямая и ближняя до Среднего Егорлыка.