Спешил Великанов к пушкам. Прикидывал, какая польза будет, ежели выпустить в черное по бугру с дюжину шрапнели. Никакой все-таки. Так, для острастки. Издали еще встречал возбужденной улыбкой Пушкарь. Без бушлата, в овчинной душегрейке, распаренный, и без того румяное лицо пылало огнем — орудовал ломом.
— Пуганем? — догадался он, сдергивая со ствола орудия бушлат. Синими, как Черное море, глазами указывал на бугор.
— А дотянет? — посомневался Великанов, стараясь не выказывать, что и шел-то за этим.
— На глазок ежели… дотянет. Но низина обманчива, сами знаете.
Получив согласие, комендор самолично вогнал снаряд в пушку, повозился с прицелом, поставив на предел дальности, дернул шнур. Черно-белый фонтан возник на бугре. Великанов в бинокль видел, что недолет изрядный.
— Потерпим, — утешал разгоряченного моряка, взявшегося было за второй снаряд. — Покуда перекурим. Коль скопился… пойдет. Ему тоже видать нас. И кажется, мало. Добро — не развернулись. А в глубину… не знает, что дивизия еще на подходе.
Пачка папирос начдива обошла всю орудийную прислугу. Пушкари, довольные щедрым угощением, вниманием высокого начальства, толклись возле, вникали в суть разговора.
— На пятки не наступай, братишки, — тонко намекнул моряк, давая понять пушкарям: не худо, мол, и меру знать.
На бугре усилилось движение. Наметился строй — разобрались полками. Имей хоть малый опыт встреч с казачьей конницей, ошибиться в ее намерениях невозможно — изготовились к атаке. Великанов чувствовал, как колючий клубок подкатывает к горлу, дыхание сбивается. Ничего, пройдет, успокаивал себя, зная за собой признаки волнения. Убивать и идти на смерть — к этому здоровый человек никогда не привыкнет. Свершается такое в момент наивысшего напряжения — отчаяния, злости.
Почему генерал Павлов медлит? Чего выжидает? Великанов обеспокоенно водил биноклем. Не маневр ли какой? Может, скрытно по балкам кинул им в тыл ударные части? Ждет удачного часа…
Свершилось совсем непонятное. Изготовленная к атаке казачья конница на глазах свернулась в походные колонны и исчезла из виду. Почему? Можно только гадать. Не таким уж и простаком оказался белый генерал…
Глава восьмая
Как ни храбрилась зима, выказывая свой норов, весна брала верх. Какой уже день подувал с теплого края ветер, нагоняя волглые массы воздуха. Степь, обнажаясь, запестрела на буграх и склонах балок рыжими плешинами; снег, съедаемый предрассветным туманом, набрякал водой — зашелестели в рытвинах, теклинах свежие до синевы ручейки. Загуляли, разбуженные от долгой спячки, полынные одурманивающие запахи…
Четвертые сутки Конная армия топчется в Среднем Егорлыке. Как будто на стену натолкнулись; стена та — станица Егорлыкская. Вот, рукой подать — до трех десятков верст. Позавчера и вчера наваливались двумя дивизиями, 4-й и 6-й; нет, голым клинком сдуру не возьмешь. На нынче опять прибегли к испытанному — помощи пехоты. Пехотинцам все-таки со штыком сподручнее врываться в окопы, утыканные пулеметными гнездами, батареями…
Полевой штаб размещался на поповском подворье. Ворошилов лег за полночь; велел разбудить себя рано. Адъютант растолкал, казалось, тут же, не успел и глаз сомкнуть.
— Души у тебя нету, Петро… — сонно, с хрипотцой выговаривал он, влезая в не просохшие еще сапоги. — Черти навкулачках не дрались… В самый раз бы поспать… Куда он денется, генерал Павлов? Поди, нежится в пуховиках какой-нибудь егорлыкской казачки… А, Петро?
— Думаю, не до пуховиков генералу…
— Чего так?
— Знает… Конная под боком.
— Эка!
Ворошилов сноровистее потянул голенище непослушными со сна руками. Притопывал в деревянный крашеный пол, проверяя, как намотал портянки.
— Командарма подняли?
— Уже на конюшне.
Не поспеешь за ним, думал Ворошилов с усмешливой досадой, и когда, черт усатый, спит. Остатки сна смыл холодной водой в чулане под рукомойником. Выпил корчажку пахучего молока с пшеничным хлебом.
— Весна на дворе?.. — спросил, сдергивая с крюка шинель.
— По календарю весна… Март нынче. Первое.
— Марток оставит без порток.
— Всякое может… — согласился Зеленский, помогая облачаться в ремни с оружием. — В марте цыган шубу пропил…