— В одиннадцать штаб Восьмой уже не отвечал и на наши звонки.
Тухачевский уловил на себе исподвольный взгляд Орловского. Изучает нового командующего, оценивает. Не видать глаз, очки отражают оконный переплет, синее небо с белыми барашками; по складке губ, гримаске догадывается, что удивлен. Молодости его, конечно. В ответ насмешливо усмехнулся: ну-ну, изучай. А ведь смотрит на перстень! Первым желанием было убрать руку со стола. Пересилил себя. Сам засмотрелся на крупный изумруд в тяжелой золотой оправе. Перстень фамильный, с вензелем, от прадеда. Был на нем при Бородине. Не может расстаться, вроде талисмана; в плену даже сумел уберечь его…
— В снежном поле автомобили застряли… — вспоминает Орловский, повернувшись к члену Реввоенсовета. — Морозищи! Бросили их под охраной. С нами шла колонна рабочих и сотрудников советских учреждений. Почти все одеты легко. Люди падали и замерзали в снегу. Я и еще другие — тащили кассу Эрвээс. Три мешка денег и чемодан с ценностями. Сползались в кучи и засыпались снегом. Совершенно обмороженные прибыли в армянскую деревню Большие Салы.
— Как же пропустили в Ростов? — добивался Пугачев у Щелокова. — Такие малые силы… Застав не было в Гниловской?..
— Прошляпили!.. — Смилга сдернул с толстой переносицы пенсне, протирал белоснежной салфеткой с алым вышитым вензелем «Палас-отеля». — Расхлябанность, что тут скажешь. Безответственность.
— Охрана города велась небрежно… — признал Орловский, отвечая на вопрос Пугачева. — Пассивные атаки на Батайск выматывали пехоту… Люди теряли веру в победу, теряли бдительность. Темной ночью противник силою в сто пятьдесят сабель при двух бронемашинах опрокинул слабые заставы у Гниловской и Аксайской. Бронепоезд наш… должен был курсировать здесь… Не смог выйти за выходные стрелки… Пути оказались забиты снабженческим барахлом Восьмой и Конной.
— А куда глядел комендант станции? Не предательство ли?.. Разбирались?
— Ивар Тенисович, ну ты уж сразу… — Тухачевский урезонил Смилгу, кивая миролюбиво Орловскому: продолжай, мол.
— Я беседовал с красноармейцами с заставы. За полчаса примерно до наступления к заставе подошла партия белых, без оружия. Сказали… перебежчики. И предупредили… скоро пойдут и другие… Начальник заставы никому не сообщил. В темноте показались еще… Не стреляли, конечно. Открыли уже огонь, когда увидали у них оружие. Уцелевшие прибежали в Ростов и разбудили Пичугина. А тот… меня.
Дверь широко распахнулась — и на пороге встал второй член Реввоенсовета фронта, Орджоникидзе. Кавказские горячие глаза, рот под усами, расставленные руки — все в нем кипело и кричало.
— Ва! Кампания!.. Обнимаю всэх!.. С переездом!..
Обнял двух ближних штабистов, Щелокова и Пугачева, положил руки на плечи. Невысокий, сухопарый, он внес с собой столько весеннего света! Говорил сразу со всеми, а казалось, с каждым в отдельности.
— Извините, нэ встретил на вокзале. Закрутился в ростовских плавнях… Да и нэ знали тут… явитесь кагда. Уж наверно комендант города сумел бы организовать достойную встрэчу… с трубами, почетным караулом… А, Пархоменко?..
Только теперь заметил Тухачевский, что член Реввоенсовета ввалился в столовую комнату не один. За ним возвышалась объемистая масса в потертой кожаной куртке и низко срезанной курпейчатой шапочке. Дядя на зависть. Щеки толстые, нос картошкой и запорожские усы, в четверть, крученые. Добродушие на полном лице с могучим подбородком прямо выпирает; выпирает сквозь кожанку и сила — вот-вот лопнут швы под мышками. Взгляд, пожалуй, неприятный… насмешливый, дерзкий…
Тухачевский отвел глаза. Наслышан о коменданте Ростова. Сокольников, в первый приезд, уши продул. Именно комендантская должность, перехваченная конниками у пехоты, явилась между 8-й и Конной яблоком раздора. Подумывал тогда еще глянуть на него, «горлохвата и забулдыгу».
Хозяйским жестом Щелоков пригласил к столу прибывших. Орджоникидзе тут же ухватился за свободный стул, комендант отказался.
— Не, не, Кононович, благодарствую, — прикладывал он белую ручищу к груди, утянутую накрест ремнями. — Делов невпроворот, дыхнуть нечем. На вокзал я зараз… Одних пробок там, сам знаешь… Кому вышибать? С Таганрогу валят эшелоны… А тут же и миллеровских теперь жди!..
— Коменданту рассиживаться нэкогда, — вступился за него Орджоникидзе. — Ступай, Пархоменко, творы свои дела. Да не забудь! Вечерком, позднее, наведаемся еще туда…
Пархоменко, поклонившись всему застолью, гулко прошагал к двери. Нарушая молчание, оставленное комендантом города, Орджоникидзе, орудуя уже вилкой, договорил: