Зима завернула круто.
Канули серые, мокрые туманы. Чуть подержались ясные дни, слабый морозец, хрусткий ледок под ногами. С морозами навалилась пурга. Английские шинелишки взялись инеем. Солдаты закутали головы фланелевыми обмотками, полотенцами, нижними рубахами.
В ночной темени натолкнулись на разъезды Барбовича. Постреляли по ошибке. Генерал посылал разыскивать их, когда получил известие, что Дмитриев оставлен. Ангел-хранитель, ей-богу. Вся его бригада мерзла живым темным каре в поле. Прикрывшись шинелью, при фонаре, он рассматривал карту.
— Восемь верст от Льгова!.. — прокричал, осиливая порывы ветра.
Знали, червонные казаки — не бригада уже, а 8-я кавдивизия — прорвали фронт 2-го и остатков 3-го Дроздовского полков и пробиваются к ним в тыл, на Льгов. Неизвестно, захватили город, нет ли? Вот ждут разведчиков.
Галька ежится, вздрагивает всем телом, просит повод — согреться. Туркул, похлопывая, счищает с ее шеи ледяной нарост. Идти некуда; негде и укрыться. Ветрище снежный задувает со всех сторон. Пожалел, — где-то в обозной бричке, кинутой в Севске, то ли в Комаричах, остался тулуп. Эх, пригодился бы! И себе, и кобылице. Сам-то терпит: под шинелью овчинная душегрейка, башлык. Гальку пронижет, схватит воспаление…
— Иван Григорьевич, может, все-таки двинемся? Загубим, боюсь, людей…
— Кони тоже не из теста. С разведчиками можем разминуться. Велел скакать к будке…
Неподалеку, не видная за пургой, путевая будка. Раненых и больных набили битком. Можно бы генералу побыть и в тепле. Принцип — возле солдата.
— Куда им деться от полотна, — настойчиво подступал Туркул, охваченный волнением. — Бессмысленно торчать в поле, передохнули полчаса… Надо двигаться. Занят Льгов, не занят… Город все одно брать.
— С богом! — Барбович поднял руку.
Червонные казаки оказались расторопнее. Захватили на рассвете Льгов. Гнал их, скорее, собачий холод. Выбили слабый заслон, сами вселились в тепло. А все доброта генерала Барбовича: не надо было ждать в поле…
К вечеру отбили Льгов.
Батальоны Туркул расположил правее вокзала. Наметил всем оборонительные участки. Конница Барбовича перешла за город, в село. Выставили круговое охранение.
С холодами повалили тифозные. Много! Собрали в одно место — у Туркула волосы зашевелились. Втрое больше, чем раненых. Возился Фридман, помощник, — устраивал тут же при вокзале, в холодном складском помещении, тифозный барак.
— Холодина, Антон Васильевич! — жаловался старый полковник, сам весь синий, как пуп. — Повелел вкатить порожние жестяные бочки да смолу зажечь… Воздух хоть прогреть.
— Формируйте санитарный поезд.
— С утра уж…
— Какой там!.. Не знаем… что будет утром.
— На Курск?..
— Харьков!
2-й и 3-й батальоны спали в теплых залах вокзала. Поздно вечером, проверяя охранение, Туркул провалился под лед; Галька вынесла. Добро, у берега. Скакал, вызванивая весь, будто в серебряных доспехах, — все обледенело, кроме воды в сапогах.
Тяжело поднялся на верхний этаж. Штаб разместился в железнодорожной канцелярии. Натоплено на совесть. Жарища. Данило, вестовой, стащил все, унес вниз на кухню. Пил Туркул чай, завернувшись в летнюю офицерскую шинель. Петерс подсунул кожаный портсигар и заветную фляжку…
Среди ночи вбежал оперативный адъютант — подполковник Елецкий, маленький, полный. Вскинул в дверях короткие руки:
— Красные в городе! Больницу с ранеными захватили.
— Не паникуйте!
Одежды нет. Натянул Туркул на ночную рубашку летнюю шинель, сунул ноги в стоптанные кавказские чувяки, с гвоздя сорвал фуражку и револьвер.
Выстрелы и крики «Ура» приближались. Телефонная связь оборвана. По лестницам, громыхая сапогами, сбегали офицеры строиться.
— Сволочи, кто спер мой бинокль?! — взревел Петерс, засовывая в карман портсигар.
— На кой черт… бинокль! Где батальон?!
1-й батальон выставлен к Сейму. Нес боевое охранение. Петерс приплелся на вокзал, в штаб. Особняка себе, наверно, подходящего не нашел. Глубокой ночью красные незаметно перешли реку и накинулись на мирно спавших по обывательским домам охранников…
Пока выручали гвардейцев Петерса, отстреливающихся с чердаков и окон, красные захватили вокзал. Повернули штыки…
Снегопад прекратился где-то днем. Небо успело очиститься, вызвездило. Ярко светила луна. Туркул шел, сжимая винтовку. Шинель поверх ночной рубахи давно обледенела; сапоги, снятые с убитого, хлюпали, обжигали голые пятки. Что там с ними, боялся подумать. Далеко просматривались перебегающие на привокзальной площади фигурки…