На ослепительно белом листе уже появились первые карандашные строки.
«Посвящаю верному, милому и незабвенному другу Надежде Васильевне Мироновой-Суетенковой. 19 октября 1919 г. Город Москва, гостиница «Альгамбра», Гнездниковский пер.»
Немного отступя — цитата:
«Южный фронт.
За последнее время на Южном фронте произошли два факта, имеющие гигантское значение — измена казачьего полковника Миронова и кавалерийский набег генерала Мамантова…»
Еще отступил.
«Итак, 12 дней жизни…»
А память воскрешает картины совсем свежие, обжигающие холодом сердце. Страшно пережить заново. И человек этот в зеркале, мечущийся, отрешенный от всего земного. А т а м он был? Нет, нет, не видал его в камере смертников…
После объявления приговора им не отказали в просьбе собраться в одну камеру — провести последние часы жизни вместе. Вот здесь-то, зная, что через несколько часов тебя расстреляют, через несколько часов тебя н е б у д е т… поучительно наблюдать таких же, как ты, смертников, сравнивать их состояние со своим. Здесь человек помимо своей воли сказывается весь. Всякие попытки скрыть истинное состояние души бесполезны. Смерть, курносая старуха, смотрит тебе в глаза, леденит душу и сердце, парализует волю и ум. Она уже обняла тебя своими костлявыми руками, но не душит сразу, а медленно, медленно сжимает в своих холодных объятиях, наслаждаясь твоими душевными страданиями, высасывает остатки борющейся воли.
И все-таки, несмотря на холодное дыхание смерти, на то, что осталось жить несколько часов, некоторые из смертников гордо смотрели в ее глаза. Никто не хотел выявить в себе малодушие и впасть в беспросветное отчаяние перед неизбежным. Иным давалось трудно; они пытались это п о к а з а т ь, напрягая остаток душевных сил. И себя, и всех такой старался обмануть — вдруг срывался с места и начинал отделывать чечетку, дробно выстукивая каблуками по цементному полу. А лицо его неподвижно, глаза тусклы, и страшно заглянуть в них живому человеку…
На полу лежит смертник. Он весь во власти ужаса. Сил нет у него бороться, и сил нет без глубокой, полной отчаяния жалости смотреть на него. В его глазах — недоуменный вопрос: «За что же… за что?.. Когда товарищ мой за то же самое преступление осужден только на пять лет тюремного заключения…» И все мы, зная, что он, один из смертников, жертва капризного случая, понимаем его страдания, видим неправоту его судьбы, но бессильны помочь, отворачиваемся, усугубляя свои страдания.
Медленно, страшно медленно тянутся минуты смертников, но и они сокращают путь к неизбежному. Приближается развязка, и смертники обмениваются своими лучшими вещами с товарищами, осужденными только к тюремному заключению. Ушел и «жертва капризного случая» в соседнюю камеру — обменяться со своим станичником. Возвращается, рыдая, и слезы ручьем текут из глаз, полных животного ужаса. Тяжела эта картина безумия и бессилия… Непереносима…
Пытались найти забвение в революционных и казачьих песнях. Словами «Ах ты, батюшка — славный тихий Дон…» прощались с теми, кого больше жизни любили, из-за кого гибли… Но слышал ли родной Дон? Понял ли он их любовь, их страдания за него?..
Песий сменялись упадком сил. В камере смертников затихал шум, и в наступившей тишине, казалось, слышишь постукивание костей курносой старухи. Откуда-то вновь она выползала и сразу исчезала, лишь кто-либо проявлял признаки жизни и усилием воли собирался плюнуть в ее глазные впадины. А она зло и беззвучно смеялась над этими усилиями. Возвращаясь, шептала каждому: «Жить тебе осталось восемь часов…»
Дух неимоверным усилием воли, хотя и медленно, поднимается. И опять оживает камера смертников. То у одной стены, то у другой стоит смертник и что-то пишет… Это желание готовящегося к смерти оставить свои последние мысли в назидание живым, последний голос отходящего в юдоль, «где нет ни печали, ни болезни, ни воздыхания, но жизнь бесконечная…».
В камере смертников страх смерти совсем иной, нежели в пылу сражения, среди треска пулеметов, свиста пуль и скрежета сабельной стали. Там человек играет опасностью, ибо знает, что смерть его — дело случая. Он п р е д п о л а г а е т свою смерть. И поэтому в бою она не страшна: один миг — и… Но ужасно для человеческой души сознание близкой неотвратимой смерти, когда нет надежды на случай, когда знаешь, что никто в мире не может остановить приближающейся могилы, когда до страшного момента остается времени все меньше и меньше, и, наконец, когда говорят: «Яма для тебя готова…»