Время было в высшей степени тревожное. Советская власть водворилась пока только в одной слободе Михайловке. А вместе с нею нарождалась контрреволюция, глашатаями которой стали уцелевшие и разбежавшиеся после избиения офицеры 5-го полка и офицеры прибывавших с Западного фронта полков.
На Дону начиналась борьба с большевиками…
По его предложению полк вынес постановление не демобилизовываться впредь до окончательного подавления контрреволюции на Дону. Казаки все были верхних станиц реки Медведицы, решили третями отпускать на две недели домой. Близость семейств, контрреволюционная агитация офицеров, попов и учителей, отсталость отцов и дедов сделали свое черное дело — отпускники не возвращались, и через три недели полк пришлось распустить по домам. Время вытравило все революционные ростки из казачьих душ, и к началу контрреволюционного восстания на Дону — конец апреля 18-го — люди, давшие «именем революции» обещание по первому его зову собраться, окончательно очутились во власти старого, политически отсталого казачества и своих жен.
Побывал в те дни на родине — в станице Усть-Медведицкой. На митинге призвал станичников к солидарности с трудовыми массами России, до хрипоты доказывал, что только в этом единении спасение Дона. Тогдашнее выступление социал-соглашатели в газете «Север Дона» назвали большевистским. Даже тогда, когда был еще совершенно чужд программе большевиков, он далек был от «личного честолюбия, карьеризма, стремления подняться вверх на спине трудящихся масс».
Став на путь борьбы за Советскую власть, на путь укрепления за трудящимися массами средств производства, искренним желанием имел одно: не дать генералам и помещикам увлечь темное и политически невежественное казачество на путь контрреволюции.
Дороги, дороги, черная пыль в ноздрях… Митинги, митинги… бессонные ночи у разбитого печатного станка… и снова митинги, митинги… Глаза братьев-казаков: любопытные и равнодушные, одобряющие и ненавидящие, уставшие… Вопросы, выкрики, перебранка… Его разорванные и скрученные на курево воззвания — плод тяжких раздумий и мятущейся души. Как там у белогвардейца этого, Черноморцева? «Замыслы Миронова не ограничивались только фразами и словами, распространяемыми в его приказах, прокламациях, на митингах, до которых он большой охотник, и на которых, нужно отдать ему справедливость, легко овладевает толпой». «В его бестолковых воззваниях и речах…» — вторит ему Троцкий.
Все несчастье его жизни заключается в том, что, когда нужно сказать правду, для него не существует ни генерала царской армии, ни генерала Красной Армии. Без правды жизнь немыслима. А она в своем голом виде — тяжела, и тому, кто поведет с нею дружбу, завидовать не приходится. Всю жизнь тянется к этому идеалу, падает, поднимается, снова тянется, снова падает, больно ушибается, но тянется… и так без конца.
Чувствовать над собой чье-то господство не любил еще при Николае Романове. Это тоже одна из причин его несчастий. Если борьбу за социальную справедливость, за торжество правды полагать несчастием.
На друзей несчастливец. А вот на врагов счастлив отменно. Они у него особенной марки: лично в спор или конфликт не вступят никогда, но за углом напакостят вовсю.
До мая 18-го — член Усть-Медведицкого окрисполкома и военный комиссар округа… Бесконечная и безуспешная борьба с членами исполкома, подрывавшими своим поведением авторитет Советской власти.
…Бурно, потрясая нагайкой, протестовал против распития в кабинете председателя зампредом Рожковым конфискованного на заводе Симонова пива: «Народ чутко относится теперь ко всему, а особенно к представителям новой власти. И если эта власть, насаждая трезвость, конфискует пиво, чтобы самой распить его, — такая власть не будет популярна!» Когда же в первых числах апреля выехал в Михайловку, где оставался окрисполком, для мобилизации молодых казаков, на вечернем заседании обнаружил глухой бойкот со стороны предисполкома Алаева и других. Только в конце, после трех попусту потраченных на бестолковые дискуссии часов, выяснилось: Рожков и компания вслед ему прислали телеграмму о «недоверии» военному комиссару…
Исполкомовские не пользовались популярностью не только среди казачьего, но даже среди крестьянского населения. Почти все пришлые невесть откуда, с какими-то сомнительными мандатами, чуждые жизни казачьих масс. Исполком шел ложным путем, полагая, что ничем не оправдываемыми репрессиями укрепляет влияние и авторитет Советской власти. Чем и спешили воспользоваться сторонники контрреволюции, тыча пальцами перед глазами растерявшегося казачества на эти промахи, порой очень злые.