Нападение белогвардейцев на Староселье было отбито с большим уроном для противника. Руководил атакой его сосед и друг детства Сашка Широков.
Рука, отставая, выводила:
«Руководил атакою мой сосед, друг детства и сослуживец по полку войсковой старшина Широков. Его письмо освещает этот его стратегический опыт…»
Потянулся к вороху бумаг, занявших полстола. Вот оно — измятое, потертое в полевой сумке, подмоченное…
Шаги… У самой двери! Затаил дыхание… Невольным желанием было… сгрести бумаги со стола… свалить в угол, накинуть шинель… Но уже взялись за дверную ручку, потянули. Казалось, заскрипело, рвется что-то в душе… Стук, наверное, прослушал, оглушенный вспышкой страха; не мог этот человек, молодой, с тихим взглядом голубых глаз, смущенной улыбкой, не постучать…
— Товарищ Миронов, я за вами…
— ?
— Вас ждет товарищ Дзержинский. Назначил на тринадцать с четвертью. Успеем, автомобиль внизу.
В кузове «форда», крытом истрепанным брезентом, разглядел толком своего белого ангела. Не такой уж и мальчишка, как показался в номере, — лет под тридцать; не проходит удивление, возникшее при первом взгляде в его тихие синие глаза. Не верится, что люди с такими глазами могут работать т а м, куда его везут. Поразила еще одна черта в чекисте: определенность; снедаемый желанием заговорить, что-то вызнать, страшился ответов — этот не пощадит, отрубит четко и однозначно. А что ожидает его, опального, чудом перешагнувшего через собственную могилу, яму, так и засыпанную пустою? Везут на Лубянку, место известное… Известен и человек, какой ждет…
Отвлекся, выглядывая в тусклое оконце; не определит, где проезжают. По густоте горожан перед капотом, осипшим рожковым сигналом водителя догадался: Охотный ряд. Плохо ориентируется в Москве, бывал мало; Петербург знает, царскую столицу, повертелся там…
— Охотный ряд, Филипп Кузьмич, — запоздало подсказал чекист. — А вот и подкатили…
Сразу и не сообразил — не Лубянка. Здание веселое, с огромными окнами и шикарным подъездом, что-то знакомое. Ну да, «Метрополь»! Еще недавно, в июле, проездом из Могилева в Саранск подкатывал по невежеству в поисках приличного жилья. А тут на тебе — 2-й Дом Советов! Жилой правительственный дом. Ощутил душевное облегчение — разговор предстоит «домашний». Волнение выдали ноги, вдруг утратившие стойкость, едва поспевал по просторной лестнице за своим белым ангелом; не замечал вроде раньше такого воздействия на себя добрых предчувствий.
В дверь пропустили одного. Комната длинная, обычный номер, как и у него, света вот побольше. Да окно пошире. Обычная гостиничная обстановка: кровать, стол письменный, платяной шкаф, диван, зеркало. Правда, трельяж, не настенное. Заметно присутствие женщины…
— Здравствуйте, товарищ Миронов.
Из-за стола навстречу вышел высокий человек в овчинной душегрейке поверх суконной защитной рубахи, горло обмотано пуховым платком. В глаза бросилась худоба — одни скулы да крючковатый тонкий нос. Руку для пожатия не дал, просто взял за плечи и усадил на диван, развернул жесткое креслице с деревянными подлокотниками, присел. Сомнений не было — тот, к кому везли. Странно, ощущения неопределенные, человек как человек…
— На службу сегодня не вышел. Арестован вот. Домашний арест. Так что не обессудьте, Филипп Кузьмич… — говорил Дзержинский хрипло. — Да и разговор у нас с вами, можно сказать, неофициальный.
— Женой… арестованы?
— Ну, нет… Ульяновым-Лениным. Сутки не выходить. Прихворнул вот. Как устроились в «Альгамбре»?
— Гостиница — не тюрьма…
Пожалел, что брякнул про тюрьму. Что-то похожее на язвительную усмешку или недовольную гримасу скользнуло по худющему скуластому лицу. А может, игра света и тени? Уселся — ухо да скула на свету от оконного проема.
— Гостиничный номер… не тюремная камера. Истину эту я постиг много лет назад… едва не мальчишкой. Двадцать лет, до самого семнадцатого, полжизни, считай, не выходил надолго из тюрем. Так что со мной тягаться в этом… не советую вам, Филипп Кузьмич…
Нотки в голосе явно дружелюбные. Землистые впалые щеки натолкнули на мысль: тюрьма в самом деле не красит, там-то и подхватывают хвори. У председателя ВЧК и наркома внутренних дел наверняка чахотка. Вот отчего не подал руку…
— Не стану тягаться… гражданин Дзержинский. Царских тюрем с ваше я лично не изведал, не похвалюсь. А эти… месяц-полтора… хотелось бы живее забыть. Камня за пазухой не держу на Советскую власть, поверьте. Я солдат, умею только воевать… а политик никудышный.