— Не прибедняйтесь, Филипп Кузьмич. Вы политик. С программой… Вами же собственноручно написанной. И, хочу сказать, она во многом совпадает с нашей… Бороться против эксплуататоров, власть имущих… помещиков, генералов… Путаная только…
Неморгающий взгляд наркома останавливал готовые сорваться слова, завораживал, сковывал. Хотелось потереть взопревшие ладони…
— Я знаком с «саранским делом»… Сознаюсь, смущен наличием д в у х постановлений чрезвычайного трибунала в Балашове… расстрелять и ходатайствовать о помиловании…
— Верите в измену Миронова… в связь с Деникиным?
— Следствие не нашло ничего фактического для подобного обвинения… кроме самовольного ухода Миронова на фронт. Но и этой вины, учитывая положение на юге, предостаточно для вынесения… крайней меры.
Физически ощутил силу этого человека — в железной убежденности, сознании правоты своего дела. Засомневался, поймет ли его мятущуюся душу…
— Вину свою я признал… Нарушил приказ… Как военный… понимаю. Снял корпус. Увел. Так, к у д а?! А причины?.. В душу мою заглянули?..
С умыслом, так ли получилось, Дзержинский повозился в скрипучем креслице, сменил позу; лицо — одни кости, — изможденное болезнью и бессонными ночами, оказалось на свету. Вскрылись глаза. Затененные, обжигали холодом. А тут поразили живой теплой усмешкой. Взгляд располагал к откровению, но исповеди не требовал; и не потому, что не было сил, нездоровилось, просто понимал, знал, что скажут ему, что откроют.
— Чужая душа, говорят, потемки… Ведь это же целый мир! Но потемки… кто молчит. А вы, Филипп Кузьмич, не из молчаливых… Бумаг за вами вагон. Все читал… даже, извините, личную переписку. Служба моя такая. Самое замечательное в вас… откровение. Письмо товарищу Ленину, например… от тридцать первого июля, из Саранска. Или те же доклады в Казачий отдел ВЦИКа… Предложения ваши ценные по казачьей политике. И внимания заслуживают. «Расказачивание» на Дону признано ошибочным. Правительство немало сделало, чтобы выправить положение… Хорошо знаем и ваши боевые заслуги перед Республикой. Именно это и явилось причиной… приостановки исполнения приговора. Вы в Москве… Правительство, партия решат вашу судьбу, определят и меру наказания.
Видел Дзержинский: казак сник. Солнечный, скользящий сноп, прорвавшись в окно, высветил ему поредевшее темя; бритый подбородок собрался в старческие складки, нависшие на застегнутый наглухо отложной ворот френча. Сердце защемило от жалости.
— Завтра я докладываю… Политбюро Цека.
— И что… доложите?
— Что есть.
Чувствовал Миронов, разговор у него не клеится, вопросы все невпопад, какие-то беспомощные, квелые. И сам он какой-то жалкий… Ведь готовился! Знал, куда везут из Балашова. Предполагал, встречи на Лубянке не миновать, а может, и в самом Кремле…
— Не обращайте на меня внимание, Феликс Эдмундович. Я, кажется, совсем раскис…
— Напрасно. Худшее позади…
— Да, да… позади. Я прошусь на фронт. Теперь уже обязан искупить вину… Обещайте, доложите о моем желании.
— Обещаю, — Дзержинский кивал, теребя клинышек бородки.
Томительная пауза.
— А могу я заявить?..
— Слушаю.
— Два, собственно, заявления… скорее, просьбы. Мы ждем ребенка… в новой семье… Старая моя семья осталась на Дону… Сын, дочери… жена… Ну, в моем возрасте… Сорок семь! Наде двадцать… Конечно, разница. Не знаю, как относятся коммунисты к чувству… но у нас с Надей союз прочный. Любовь.
— Чувство всегда останется чувством, Филипп Кузьмич. При коммунизме тем более.
Смалодушничал, понимает; досаду на самого себя сумел подавить.
— Я хотел бы в этот час… нелегкий для Нади… побыть возле нее. Она в Нижнем, у родственников… Как будут складываться мои дела завтра, конечно…
— Поставлю вопрос о вашем отпуске. Краткосрочном.
Иным представлял Дзержинский этого человека внешне; виделся как-то неясно, без характерных примет, кроме усов — слышал, на ухо наматывает. Собственно, казачий офицер, войсковой старшина, из низов, наверняка с грубоватыми чертами лица, наделен немалой физической силой. Определеннее сложился внутренний облик — правдоискатель-фанатик, идеалист в политике, казакоман, обостренное чувство справедливости… Убедишься в народной мудрости: лучше один раз увидеть… Мало чего у Миронова от казака-труженика, простолюдина. На загляденье изящен, строен; белая кость, голубая кровь казачьей аристократии так и прут. Тело, несмотря на годы, сохранило юношескую гибкость, упругость. Вон откуда у него столько недоброжелателей — видом своим уже начинает раздражать. А будь хоть толика мужичьего, многое сходило бы ему с рук…