— Лев Борисович, ну что вы сравниваете!.. — Крестинский поморщился. — Сокольников, прежде всего, крупный партийный работник. Давно в армии. Именно на Южном фронте. А если так подходить… Троцкий тоже сугубо штатский!..
— Зачем нам, Николай Николаевич, отождествлять партийное руководство с военным, — Каменев пожал плечами. — В оперативных вопросах мало только разбираться… Нужно уметь воевать.
— Для войны в армии есть штаб. Целый штат военных специалистов… А воюют начальники дивизий. Тоже из бывших… Считаю назначение Реввоенсоветами Республики и Южфронта Сокольникова командармом-восемь без Реввоенсовета, но с двумя помощниками, Александровым по политической и Косиором по административной части, утвердить. Не забывайте, Сокольников и соглашается на этих условиях…
Вот и два мнения. Каменев проник в суть вопроса. Да, эксперимент несвоевременный. Чисто личные мотивы движут Крестинским: не задеть бы самолюбия Сокольникова. С трудом Владимир Ильич воздерживается, чтобы не вынуть письмо Орджоникидзе: резкий тон его может отпугнуть и Каменева. Тогда дело усложнится, узел завяжется туже. Не дать разойтись страстям. Серго явно поторопился, со Сталиным не посоветовался. А что на уме у самого Сталина? Любым способом избавиться от Сокольникова? Вывести его из Реввоенсовета Южфронта, хотя бы назначив командармом-8? Или видит нечто новое в должности командарма без Реввоенсовета? Сам хочет поэкспериментировать?..
— Не надо обострять этот вопрос, — голос у Владимира Ильича ровный, чуть глуше обычного, но рука властно легла на повестку. — Предложение в самом деле несет в себе принципиально новое. Руководство Красной Армией, закономерно развиваясь от случайной, стихийной коллегиальности через коллегиальность, возведенную в систему организации, теперь подошло к единоначалию как единственно правильной постановке работы. Но… противоречит ли единоначалию командарма институт членов Реввоенсовета? Ведь вопрос о членах Реввоенсовета — это вопрос о партийном руководстве армией. Командарм без Реввоенсовета… Это по сути… в одном лице — военный и партработник. Таких людей на сегодня, пожалуй, у нас нет. Во всяком случае, Сокольников не объединяет в себе оба эти качества в достаточной степени. Я лично на его месте не отказывался бы от членов Реввоенсовета…
— Вам, Владимир Ильич, мы, может, и не доверили бы армию… — усмехнулся Крестинский, добрея нахмуренным лицом.
Шутка кстати. Почувствовав, что напряжение ослабло, с облегчением договорил:
— Предлагаю оставить все де-факто… Время рассудит… и очень скоро.
Куранты Спасской башни пробили полночь.
Глава шестая
Величественное серое здание вокзала раздражает генерала. Кажется, от камня тянет пронизывающим холодом. Порывы северного ветра сметают с крыши снег; обледенелое крошево больно сечет лицо, царапает пенсне; полы шинели мечутся, путают ноги.
Ничего доброго Май-Маевский не ждет от приезда главнокомандующего. Нарочно вырвался из штаба раньше назначенного времени — выветрилось бы вчерашнее. Засиделся, по обыкновению, у сахарозаводчиков Жмудских; вроде бы и не злоупотреблял, пригубливал кое-какие тосты, однако ж к урочному часу погрузнел; смутно помнит, как спустился в автомобиль. Поваляться бы еще в холостяцкой спальне в «Гранд-отеле». Не без того, пропустил уже из заветного графинчика, снял хмельную одурь, но на душе пасмурно…
А были и другие времена! На этом же перроне, тоже утром, только летним, светлым и радостным, встречал Деникина. Медь труб резала глаза, звуки услаждали слух, хлопали трехцветные полотнища, белыми пенными струями било шампанское… И речи!.. Тогда войска рвались на север. Не удержать! Полки, один перед другим, жаждали потрогать граненым кончиком штыка «красного тела» белокаменной…
Защемило сердце. Лихорадочно стянув зубами кожаную на меху перчатку, запустил пухлую паркую ладонь под борт мышастой шинели на алом атласном подкладе. В глазах потемнело. Боль не испугала, как бы даже была и привычна; знал, отпустит. Обходилось. И правда, учуяв мягкую теплую руку, боль отпустила; сердце обрадованно утихло.
Малая толика победы — над собой, — а на душе посветлело. Но это было мигом, вздохом облегчения; с ощущением б о л ь ш о й победы он уже расстался, и, как подсказывает уставшее сердце, навсегда. Интуиция пока не подводила. Умом понимал, карта его бита; может быть, вся кампания не проиграна, отступление временное, хотя и закономерное, но его судьба, командующего Добровольческой армией, на волоске.