Шаркающей походкой генерал потащился по свободному от людей пространству к пакгаузам, где маячили в сером тумане высокие шапки лейб-гвардейцев. Добрых вестей… Да не надет он их! Откуда быть им?..
И опять мучительно потекли в замутненном мозгу мысли. Как командующий армией он кончился; Деникин не оставит на посту, и едет-то, собственно, затем, чтобы объявить свою волю. Нет, он сделал все, что мог. Любой на его месте большего бы не совершил. Душа холодеет, не в силах освободиться от страшной кучи синих трупов за спиной. Так и тянет оглянуться. Каждый божий день один-два эшелона… Пленных, как бывало, уже нет; поезда только санитарные…
Пожалел, что не поддался соблазну. Надо бы вернуться, пропустить стопочку. Тошнота колом встала у горла. В самый бы раз осадить. Разве послать в привокзальный ресторан? Закрылся недавно после ночи. Неудобно гонять адъютанта; будет там у порога выпрашивать рюмку… А для кого?!
Вчера Аня устроила сцену ревности. Тяжело так, ей-богу, не вынесет. А складывалось все по-доброму… Он, человек пожилой, уставший, боготворил юное чистое существо; видел, чувствовал, барышня тянется к нему без корысти, без каких-то расчетов… А, пустое! Какие там расчеты. Ежели что и привлекало, так ореол героя, победителя. Но… теперь?! Ореол героя сошел паром. А победы обернулись срамом. Хотя срам, настоящий, еще ждет его…
Поезд из Таганрога прибыл в десять. Еще спускаясь по ступенькам, Деникин увидал Май-Маевского. В глаза бросились распаренные бордовые щеки, налитой сливовый нос. Проспиртован до краев, как бурдюк. Принимая рапорт, всмотрелся поближе: нет, глаза за пенсне совершенно трезвые. Отходя от подступившего возмущения, подал руку. Замерз, поди, не уходил с перрона. Поезд опоздал на два часа.
— Как обстановка?
— Ничего себе… удовлетворительная.
Деникин кивнул в ответ, укоряя себя за излишнюю сухость в голосе. Командующий Добровольческой армией вызвал жалость; не справился с гримасой, отвел взгляд. Поразили штабисты, теснившиеся поблизости: лица полны растерянности и тревоги. Штаб добровольцев обычно шумный, веселый…
Усаживаясь в автомобиль, Деникин заметил, как к Май-Маевскому подскочил офицер в венгерке и фуражке, что-то шепнул на ухо. Тот помрачнел. Догадался, вести от Кутепова; в эти часы, знал, добровольцы оставляют Курск…
Чувство, схожее с угрызением совести, как рукой сняло. Вновь вскипела обида на Май-Маевского; с обидой выезжал из Таганрога, вынашивал ее в пути. Готов уже высказать в автомобиле — отвлекло зрелище, заставившее сняться сердце. Прилип к стеклу. На Екатеринославской обгоняли обоз с ранеными. Видать, крестьянские телеги и ломовые извозчики тащатся от вокзала.
— Что… из Курска?
— Успели разгрузить эшелон перед вами…
— И часто?..
— Один-два в сутки…
Устало отвалился Деникин на мягкую кожаную спинку. Вид раненых всегда угнетал его; знал за собой слабость — не может глядеть в глаза безногим, безруким. Трупы вообще не выносит. За увечье непременно отличает крестом; ездит по лазаретам и самолично цепляет на бязевые исподние рубахи, а случается, и на окровавленные бинты. Испытывает состояние, будто откупается. А так и на самом деле. Вину перед всевышним берет на себя; страстно молится каждую ночь перед сном, в храме ли, дома ли, в салоне поезда.
Хотелось вызнать, остались ли наградные знаки в армейском казначействе. Раздумал — все харьковские лазареты за неделю не обойдешь, раненых великое множество. А пробудет тут от силы до вечера, задерживаться нет смысла; проведет совещание, разберется в оперативной обстановке.
Смутно представляет, что происходит под Курском. Не знает и другого, не менее важного… Что делать с самим командующим Добровольческой армией? Упустил инициативу, явно пал духом; по докладам, тайным и открытым, пьет смертным запоем. Выходит, бывают просветы, вроде теперешнего. Небось воздержался по случаю его приезда.
Едва различает суровый профиль Май-Маевского. Сейчас, бок о бок, понимает, близок ему этот человек, обожает всей душой. Может и сказать, за что. Бескорыстие, доброта, преданность и дар полководца поднимают его над иными из высших чинов Доброволии. Трогает в нем какая-то детская незащищенность, неумение изворачиваться, сваливать вину на других. При желании всегда можно найти виноватых. Нет, все возьмет на себя. Вот пожалуйста, надулся, как индюк: чует, добром не обойдется ему. Вся его самозащита…
Почувствовал Деникин, что-то перекипело в нем, помягчело. Нет, не станет рубить сгоряча — вникнет, посоветует, поддержит; жалко и штабистов: искренне переживают неудачи на фронте. Шевельнулся на сиденье — ощутить массивное плечо Май-Маевского…