Совещание началось с инцидента. В штабе не оказалось оперативной карты — забыли на вокзале.
— Антон Иванович, думали… совещание проведете в своем вагоне, — потерянно развел руками Май-Маевский.
— Она что… карта… единственная на весь штаб?
Деникин, обескураженный больше хозяев, неловко топтался у кресла. Ловил на себе насмешливые взгляды донцов, прибывших с ним: командующего Донской армией Сидорина и генерал-квартирмейстера Кислова.
— Неслыханно, господа!.. Докатиться до чего… Карта одна… на весь штаб армии! Да и та… неизвестно где. Вы что… генерал Ефимов? Под военно-полевой суд мало… Ей-богу! Начальник штаба вы или… кто?!
Мелкорослый, щуплый Ефимов стоял навытяжку; на белом, как стена, лице совсем потерялись губы, темнели лишь колечки усиков. Нет, еще глаза, умные, чуткие, оставались на месте. Он даже не оправдывался.
— Ваше высокопревосходительство… Николай Павлович после простуды… только встал с постели… встретить вас, — заступился Май-Маевский за своего начальника штаба. — Карта у оперативников. Вот-вот прибудут.
Деникин распушивал отросший светло-русый ус.
— Владимир Зенонович… я, помнится, уже делал внушение… Я с вами в одном чине… генерал-лейтенант-с. Прошу без «высокого». Не положено, не положено.
Карту ждали больше часа. Деникин, накаляясь гневом, прошелся по отделам и службам.
— Забыли, господа, забыли, как надо работать…
Беспомощность, нераспорядительность командования Добровольческой армии повергли в уныние; не ускользнуло от него и то, что на прибывших такой бедлам у добровольцев произвел тяжелое впечатление.
Наконец появилась карта.
— Осветите обстановку, Иван Павлович…
Удар нанес в солнечное сплетение. Боялся посмотреть в сторону Май-Маевского — не дай бог, расчувствуется, отпустит повода. Оскорбление неслыханное! Не доверить командующему доложить положение на участке фронта собственной армии! Сидел сычом, оттягивая по привычке ус. Слушая Романовского, начальника главного штаба, с удовлетворением отмечал, что тот, как всегда, по-умному, деликатно выправляет его распоряжение; начал издалека, не с добровольцев, как было подсказано исподволь, потом перешел на участок фронта, занимаемый Донской армией. Деликатным было уже потому, что сами донцы присутствовали здесь.
— Господа, мы собрались в этот тяжкий для белого движения час, для нас всех, в Харькове не случайно. Не случайно приглашен и командующий Донской армией генерал-лейтенант Сидорин. Именно центральный участок нашего фронта, занимаемый Донской и Добровольческой армиями, оказался в критическом положении. Не в критическом, оговорился, простите. В тяжелом, точнее…
Переждав, покуда Май-Маевский отсморкается в розовый носовой платок (прохватило все-таки двухчасовое ожидание на вокзале), Романовский заговорил, густо умащивая доверительными нотками свой мягкий, бархатный голос:
— Нам с вами надлежит вскрыть причины нашего отступления от Воронежа и Орла… Временного отступления, подчеркиваю. Почему начатое нами так блистательно наступление оборвалось? Летние победные бои оборвались на взлете, господа!
— Чего вскрывать… Причины на ладони, — угрюмо буркнул Май-Маевский себе под синий вислый нос.
Дерзит непозволительно. Деникин покривился.
— А ведь совсем недавно положение наше было прочным, — Романовский, перехватив взгляд главкома, пропустил мимо ушей реплику добровольца. — Войска под российским трехцветным стягом неудержимо рвались к красной столице… Оставались считанные десятки верст! Подумать, три недели назад картина выглядела совершенно иначе! Войска Киевской области под вождением генерала Драгомирова находились впереди Киева и по Десне у Чернигова. Славная Добрармия отбила Орел… Подходила к Туле! Лихие донцы, как обещали, взяли Воронеж. Кубанцы дрались едва не под Саратовом!
— Иван Павлович, той линии фронта уже нет… — деликатно напомнил Сидорин, давая понять, что пора направить разговор в деловое русло.
— Да, к сожалению… — грустно склонил лысеющую голову Деникин.
Вмешательством своим он подтолкнул начальника главного штаба прислушаться к разумному напоминанию.
— В чем причина наших осенних неудач? — голос Романовского потвердел, обозначилась поперечная складка, выжатая разлатыми бровями на гладком бледном лбу. — Так опрометчиво я не могу сказать… причины на ладони. Они глубже… чем иные думают. И их много…