Скрип заставил Романовского скосить глаза. Главком, как всегда, слушает с обожанием; пристрастие такое приятно щекочет самолюбие, вызывает ответное теплое чувство. Шевельнулся не Деникин — Сидорин; успел уловить недовольную гримасу на ухоженном лице донского казака. Ранняя лысина, удивительно, не портила его облика, напротив, придавала интеллигентности, благообразности. Воспитанность, добродушие и особенно свободомыслие командующего Донской армией были известны всему офицерству белого движения; догадывались об истоках — влияние генерала Кельчевского, начальника штаба, не казака, петербуржца, профессора Академии Генерального штаба.
Знает Романовский, чем недоволен Сидорин. Скривился при упоминании Шкуро. Конечно, он не против оперативного подчинения Кубанского корпуса ему, командарму Донской; не по нутру, что Шкуро поставили и во главе конницы Мамантова, как назло, сломавшего во время рейда ногу. А бесшабашный кубанец, мало того, что не удержал Воронеж, развалил объединенную конницу. Понятное дело, Сидорин и кривится; об этом он еще скажет…
— Оперативные планы сторон вели к встречным боям. Генеральное сражение развернулось на огромном пространстве между Десной, Доном и Азовским морем. Вот здесь решается сейчас участь осенней кампании, — Романовский очертил указкой на карте. — К сегодняшнему дню четче определились наши неудачи. Донцы под натиском Буденного, даже те, которым нажим непосредственно не угрожал, отходили без боев, опасаясь возможного поворота красной конницы на юго-восток, к себе в тыл. Одновременно прогибался фронт Донской армии на другом фланге, правом — со стороны Богучара появился конкорпус Думенко. С целью отрезать Третий Донкорпус Гусельщикова от Второго Донкорпуса Коновалова. Под нажимом Думенко Коновалов откатывался к югу. Угроза нависла над Воронежем…
— В неудачах под Воронежем надо еще разбираться… — уронил хмуро Сидорин.
— Надо ли, Владимир Ильич? — Романовский пустил в ход свою обворожительную улыбку. — Конкорпус Буденного и пехотные дивизии Восьмой армии виной тому… После девятидневных боев Шкуро оставил Воронеж и отошел на правый берег Дона. Состояние частей его нам известно… Третий Кубанский корпус был ослаблен выделением Терской дивизии против Махно. Четвертый Донской корпус, сами знаете, после знаменитого рейда убавился в половицу… А тут незадача с самим Мамантовым… сломал ногу…
Умеет генерал Романовский обходить острые углы. Сейчас, глядя на него, у карты, ладного, полнеющего, с приятным моложавым лицом, мягким выражением глаз, Деникин тихо негодовал, зачем так откровенно ненавидят этого человека в среде высших офицеров, приспешников барона Врангеля. Причину, в общем-то, знал; в толк не возьмет, что худого в том, ежели начальник штаба Ставки так близок к нему, главнокомандующему вооруженными силами на Юге России? И слава богу! Радоваться бы, хоть в главном штабе взаимопонимание, нет склок. Романовский всей душой предан белому делу, на зависть одаренный штабист, с оперативно-стратегическим складом ума. Искренне предан и ему, Деникину…
В том, видно, и кроется причина… Да, да. Врангелю поперек горла преданность Романовского; люто ненавидит он и Май-Маевского, не менее преданного. Оттого и лезет из кожи барон: боится сильного окружения… его, главнокомандующего…
— В день взятия нами Орла началось наступление западной ударной группы красных. От Бахмача до Задонска, на пятьсот верст фронта, вела тяжелые бои Добровольческая армия против почти вдвое превосходящего ее противника. Здесь Владимир Зенонович отчасти прав. Что ему оставалось делать? Перегруппировывать войска. Ослабив — с нашего согласия, разумеется, — правое крыло и сосредоточив главные силы на брянском направлении, он нанес ударной группе противника ряд поражений под Севском и Дмитровском. Мужественно проявили себя дроздовцы, самурцы и конница Пятого корпуса. На орловском и тульском направлениях корниловцы и марковцы с трудом отбивали наступление Тринадцатой армии. Не секрет, неблагополучная обстановка на участке Донской армии заставила оставить Орел и Ливны. Марковская дивизия, почему-то растянутая Кутеповым в тонкую полоску, не удержала. Таким образом, движением конкорпуса Буденного от Воронежа и частей Четырнадцатой армии в тыл дроздовцам от Севска на Дмитриев противник создал угрозу основанию нашего клина вторжения с двух противоположных сторон. В то время как вершина клина — корпус Кутепова — была связана упорными фронтальными боями на направлениях: шоссе Кромы — Фатеж с ударной группой и железная дорога Орел — Курск с Эстонской дивизией. В такой ситуации генерал Май-Маевский вынужден был отказаться от инициативы на орловском направлении и начать отход. Оставив в третий раз Кромы, Кутепов организовал сопротивление на фронте Дмитровск — Дьячья — Еропкино. Но ударная группа красных прорвала его силой двух бригад. В прорыв в направлении на Фатеж устремилась Червонная казачья дивизия. В течение прошлой недели нам пришлось оставить Фатеж, Фастов, Нижнедевицк. За месяц боев добровольцы отошли на линию… которую сейчас даже трудно назвать точно…