— К Константину Константиновичу вы, господа, несправедливы, — Сидорин едва сдерживал себя, стараясь обойти взглядом Май-Маевского, отвесившего синюю мокрую губу. — Он не казак. Надеюсь, вам это известно. Бывший гусар, сроднившийся с казаками. И за казачьи вековые походные обычаи с него не должно взыскивать так строго… Военный труженик, что называется, серьезный, вдумчивый. Между прочим, сам не пьет и пьяниц не терпит. Надменность, напыщенность… фраза ему чужды. Да, вернулся из рейда не только со сломанной ногой… но и чувством разочарования. Горького разочарования. Российское население… там, в Балашове, Козлове, Тамбове… встречало казаков не как освободителей…
— Вот-вот, как грабителей… А своим пораженческим настроением и чересчур откровенными высказываниями Мамантов портит все приемы и обеды в свою честь.
Отдуваясь в усы, Деникин поспешно поднялся, всем видом давая понять, что не желает больше обсуждать этот предмет.
— Вы уходите от ответа, генерал. Что же все-таки можете предложить в ударную группу?
— Кроме Четвертого корпуса, Антон Иванович… ничего.
Сняв пенсне, Сидорин театрально развел руками. Вспышка главкома его позабавила. Конечно, защита Мамантова тут ни при чем (сам Деникин его ценит и уважает), а вот по пьянице Май-Маевскому и краснобаю Романовскому прошелся удачно.
— А что осталось фактически от трех с половиной тысяч сабель, подчиненных Шкуро месяц назад?
— Две трети, ваше превосходительство. — Лицо командарма Донской заалело, ровные скулы взялись пятнами. — Но из них часть брошена на поддержку лискинской группы. Остается… почти две тысячи.
— Точнее, тысяча восемьсот, — подсказал Романовский, приятно улыбаясь.
— М-да, прямо скажем, лепта донских казаков… не щедрая. Собственно, Мамантов перейдет в кубанские части всего-навсего с усиленной охраной… Из Кавказской армии перебросим Второй Кубанский корпус. Надо учитывать и тяжелое положение Царицына. До семи тысяч сабель соберем. Подкрепить пластунами и артиллерией… Сколько мы прикидывали, Иван Павлович?
— До трех тысяч штыков. И за полсотню орудий.
— Вот… группа, — Деникин глядел с укором, пощупывая бороду-эспаньолку. Ее еще надо собрать. Врангель тоже может заартачиться. Мало того, не даст 2-й корпус — потребует возврата 3-го! Прослышит, что Шкуро уходит в отпуск, а вместо него назначается Мамантов… Но Сидорин-то хорош…
Сидорин, поводя взмокревшей шеей, жалел, что рядом нет Кельчевского: одни его умные, полные голубой грусти глаза успокаивают. Закралось подозрение… начальника штаба Ставка не пригласила в Харьков с умыслом — легче окрутить его, командующего. Ощутил, как холодеет лысина, кровь приливает к сердцу. Ну уж нет, он не ягненок какой…
— Все директивы Ставки… начиная с весеннего наступления… требовали от Донской армии недопустимой растяжки фронта и сосредоточения сильной группы к левому флангу…
— Верно, требовали, — раздражение Деникина не улеглось. — Но все наши стремления разбивались о ваше же сопротивление. Донской фронт представлял и представляет до сих пор линию, наиболее сильную в центре, на Хопре. У вас там сосредоточена половина всей конницы! Второй и Третий корпуса. Такое развертывание в корне расходится с общей стратегией…
— Ваше превосходительство! Как командующий Донской армией я несу ответственность перед Большим Кругом и Донским правительством за оборону Области Войска Донского!.. Поймите нас, Антон Иванович, не можем мы ослаблять центральный участок… Там же Девятая армия красных, конница и пехота… Такие же казаки, с Верхнего и Среднего Дона. По Хопру идет сейчас из-под Царицына корпус Думенко. Надо же считаться…
— Любезный генерал… С конницей Думенко мы считаемся. Да он и сам заставит. Но согласитесь… — Деникин поискал что-то на пустом столе, опустился в кресло; беспомощным жестом дал понять: он погорячился. — Согласитесь, Владимир Ильич… на стратегию донца Сидорина и российского профессора Кельчевского производит сильнейший нажим психология казачьей массы. Казачки тянутся к родным хатам…
На пороге встал адъютант Май-Маевского. В руках извивалась голубая телеграфная лента. Не знал, как быть; чувствовалось, главнокомандующему отдавать не хотел. Нашелся Романовский — оказался ближе всех к растерявшемуся офицеру, — шагнул, забрал ленту, быстро пропустил меж пальцев. На безмятежном лице его ничего не отразилось. Протянул Деникину.
Сидорин смотрел, как шевелилась нижняя губа главкома, дрожала лента в руках, белых и пухких. На взгляд, мягкие; рукопожатие — по настроению — бывает жестким. Читает мучительно долго, возвращается. Неужели все-таки Курск? Глянул бы уже на Май-Маевского. Что-то не то… По взгляду Романовского Сидорин Догадался: касается его… Хопер?..