— Именно… разрубит, Антон Иванович. Чего я опасаюсь…
— А вы не опасайтесь.
— Но Врангель побывал у вас…
— Да, в начале октября я вызывал его в Таганрог. — Деникин нетерпеливо елозил ребром ладони по бархатному подлокотнику низкого кресла. — Мы подробно обсудили, взвесили… Врангель в курсе армейских настроений… и полностью меня поддержал… что не часто случается… Я возложил на него… ликвидацию злокачественного нарыва. А что еще говорят в Новочеркасске?
Чувствовалось, Деникин подходит к пределу, за которым он способен сказать и то, что, может быть, не следует; потом будет терзаться. А говорить, собственно, не к чему, тем более в запале; ему, Сидорину, агенты донской контрразведки доставляют с Кубани все, вплоть до базарных слухов…
— В Новочеркасске не только говорят… и читают. — Он загасил окурок, оставил в хрустальной пепельнице. — В тифлисской газете был опубликован договор, заключенный в Париже между Радой и Республикой союза кавказских городов. Признают полный суверенитет и независимость друг друга… Как это, на ваш взгляд, на практике?
Успокоенный доверительно-тревожным тоном и сочувственным настроением донского казака, Деникин с облегчением передохнул; кинул измятую папиросу, взял из коробки свежую.
— На практике, Владимир Ильич, договор означает… Наша Каспийская флотилия отрезается от Добровольческой армии. Кубанские части на Северном Кавказе передаются в распоряжение меджлиса… Каково?
— Понимаю…
— Парижский договор принес вред русскому делу и смуту в ряды кубанцев. Вот почему его авторы… В общем, Врангель с Покровским разберутся… Я приказал предать парижскую делегацию военно-полевому суду. Там их несколько… Калабухов заправила… Быч, Савицкий, еще кто-то…
— Этого я и боюсь, Антон Иванович. Неосторожный шаг послужит к развалу кубанских частей… Здесь, на фронте. А нам еще вместе воевать…
— Вот-вот… воевать, — разгладившийся лоб Деникина опять взялся мучительными складками. — Но окончательное решение этого вопроса необходимо. То или другое… Атмосфера на Кубани сгустилась невыносимая. Жить вместе так, как мы жили… дальше невозможно. Да, да, невозможно. Генерал Покровский завтра-послезавтра предъявит Раде ультиматум… Прекратить травлю Добровольческой армии и выдать самостийников… Их, кажется, двенадцать… Или же… силой будет наведен порядок… в тыловом районе армии… Удар по демагогам, возможно, как-то и отзовется на настроении кубанских войск…
Прикрыв глаза, Деникин затих; ощущал, как натянутые до боли мышцы рук и ног теряют напряжение. В душу вливается покой. Доволен разговором; откровенно — побаивался. Донскую армию считает своей правой рукой, Кавказскую, из кубанцев, — левой; левая затронута гангреной, хотя плетью не висит. Не дай бог, что-либо стрясется и с правой. От этого человека, что сидит напротив, до сих пор верного, преданного, зависит немало; войдет смятение в сердце, отпустит повод — закусят и донцы удила. Покуда господь милует. Донцы надежнее, прочнее…
— Владимир Ильич, распорядитесь к отъезду.
— Не советуют отправляться в ночь… У Харькова бродят махновцы. Май-Маевский опасается нападения на поезд.
— Ладно, остаемся до завтра…
Проследив ухом за удаляющимся звоном шпор, заглушаемым персидским цветным ковром, Деникин отметил деликатность донского казака. Понял, что ему, главнокомандующему, захотелось побыть одному…
«Гранд-отель» Деникин покидал утром.
Ежась под шинелью, подбитой хорьковым мехом, генерал задержался на каменных плитах подъезда. Позавчера еще тут лютовали морозы. Ночной ветер нагнал с моря влажных туч. Некстати оттепель… Сырой едучий туман висит клочьями. Оттого и промозгло. Липкая сырость пробирается в рукава, под полы.
Павловская площадь уже ожила. Возле трамвайной остановки, в витрине, красуется огромная карта Освага; два параллельных шнура, синий и красный, связывают Волгу с Черным морем. Месячной давности фронтовая сводка — у Тулы еще. Санки, экипажи, пешеходы тонут в месиве из снега и грязи; вдали все плывет в серой слякоти. Похоже как в Таганроге; там еще не установилась зима…
Покидает Деникин штаб Добровольческой армии с тяжелым сердцем. Не решил для себя, что делать с командующим. Закрадывалась мысль — снять. Отгонял с суеверным страхом. Ставить кого? Врангеля? Избави бог… Нет, достойного заместителя не видно; нет их равных генералу Май-Маевскому ни по прежним боевым заслугам, при монархе, ни по нынешним; по личным качествам мало кого поставишь рядом — душа человек, бескорыстный, бессребреник. Одна беда — водка…