На повороте с Павловской на Сергеевскую площадь «паккард» врезался в толпу. Загородила путь длинная вереница трамваев. Люди вываливались из вагонов; немо пялились в сторону Екатеринославской улицы. По грязной, разбитой дороге тащится санный обоз; голова сворачивает на Павловскую, а хвост еще внизу, на мосту через Лопань. За полсотню ломовых…
Поначалу Деникин не разглядел поклажу, подумал — дрова. Сани доверху набиты… телами! Иссиня-желтые, окоченевшие, навалены в беспорядке, как поленья, едва прикрыты рогожами. За иными у полозьев понуро бредут крестьяне, больше пожилые.
Деникину сделалось плохо. Откинулся на сиденье, прижав надушенный носовой платок ко рту. Краем глаза сквозь стекло видел, как обыватели сымали шапки, осенялись перстами. Любопытных нет, никто ничего не спрашивает. Всем понятно: солдаты Добровольческой армии… Бывшие солдаты.
Конвой живо расчистил путь и «паккард» тронулся. Деникин облегченно вздохнул. Покачиваясь на мягких подушках, вяло подумал о Май-Маевском: «Бог ему судья…»
…Страшный обоз втянулся на Московскую улицу. Толпа, выдавленная ужасом на тротуары, крестилась безмолвно — каждый боялся агентов контрразведки. Только рабочий в промасленном ватнике, возвращавшийся с ночной смены, гася окурок о мозолистую ладонь, процедил мрачно, со злобой:
— В последний бой… на Кирилло-Мефодьевское везут. Жаль, без генералов…
Глава седьмая
Мятый клочок бумаги обжигает пальцы. Нет силы швырнуть под стол. Телеграфных слов мало; прошивают короткой очередью… «Шестьдесят первую дивизию расформировать…» Подписи исполняющего обязанности командюжа и члена Реввоенсовета фронта.
В манере грузина — недоговаривать. Потаенный прищур; усмешка скрыта густющими вислыми усами. И только голос выдает; слышит его отчетливо, будто сидит где-то за стенкой: «Возможно новое назначение…»
Почему расформировать дивизию? Что за н о в о е назначение? Помнит по царицынским временам, всегда Сталин коробил его вот таким обращением. Расформировать… что за чушь! Еще и не сформировал. Отцвела дивизия, не успев расцвести. Это сказал адъютант, вручая телеграмму…
Глубокие затяжки не успокаивали начдива. Разминал в сердцах окурок о донце консервной банки, приспособленной под пепельницу, нетерпеливо поглядывал на дверь. Слыхать треск аппарата в дальней комнате; вот-вот раздадутся и шаги по коридору. Добиваются штаба фронта. Чертовски трудное дело — из Липецка связаться с Серпуховом. Это — через Козлов; недавний разбойный набег генерала Мамантова сровнял все с землей. Установили столбы-времянки…
Час неудобный, полуденный, Сталина может и не быть в штабе. С Егоровым, откровенно, не хотелось бы говорить; дважды перешел дорогу: сдал ему прошлой зимой 10-ю армию в Царицыне, а этим летом и 14-ю. Понимает, не по своей тот воле; все одно саднит. На все воля чья-то…
Горькая усмешка покривила свежие припухлые губы. Почувствовал, горячка пошла на убыль; добрый знак — аппаратчики не добьются Серпухова среди бела дня. Что ему скажет Егоров? В телеграмме безжалостно ясно. А Сталина поймает после полуночи. Хотел крикнуть адъютанта — Орловский сам просунул в дверь худое, остроносое лицо в круглых очках.
— Климент Ефремович… боюсь, не скоро дождемся Серпухова.
— Кончайте.
Вышагивал Ворошилов бодрящей походкой по просторной комнате, а у самого на душе скребли кошки. Хоть как-то стороной, отдаленно пытался прикинуть, что там еще ему уготовил Реввоенсовет фронта? Дня три-четыре назад Сталин был на проводе… Кстати, ночью! Вроде бы ни о чем… так, как настроение, какие успехи в формировании дивизии… Между прочим, ни звука о новом назначении. А нынче — бах! — телеграмма.
Ладно, армия не по зубам. Не спец. Военспецы в моде. Умеют формировать, умеют командовать. А воевать?! Надо же и воевать. Он, невоенспец, не прятался за чужие спины, ни в Царицыне, ни на Украине; не торчал по штабам, не протирал штаны в креслах. На позициях пропадал, в окопах, среди красноармейцев…
Прикидывал, создаст дивизию, настоящую, крепкую. Жилистый кулак. И двинет тем кулаком. Лучше, что не армия. С армией не шибко разгонишься, не ударишь, как хотелось бы. Рвался успеть в драку под Орлом, в самое пекло… А теперь уж и не знает…
— Серпухов! На проводе Серпухов, Климент Ефремович!..