Незаметно для себя Ворошилов ушел в воспоминания. В далеком прошлом, оглядываясь, видел больше светлого. А было то, оказывается, не так и давно — позапрошлым летом. Со Сталиным покатили бронепоездом на самый дальний участок фронта, Гашунский, на реку Сал; находились они при военспеце Снесареве, бывшем казачьем генерале, военном руководителе штаба Северо-Кавказского округа. Ездили с высокими полномочиями — инспектировали обращение партизанских добровольческих сил из отрядов в регулярные части Красной Армии.
Там-то и столкнулся он, командующий Царицынским фронтом, с сальской конницей. Помнит до сих пор крохотную железнодорожную станцию Гашун, кирпичное зданьице, обнесенное высокими тополями, а за путями два десятка саманных хат под земляными и чаканными крышами. И тут же на выгоне — ровные шпалеры конницы; удивился еще армейскому построению, взводному, эскадронному. Чувствовалась умелая рука, жесткая. Понаслышке знал о партизанском вожаке-коннике, лихаче, рубаке, и ожидал, собственно, увидеть толпу, вольницу.
Не удивил уже и сам вожак. Да, матерый служака; рука наторенная не только в рубке, но и в жесте, повелительном, властном. Указывает на то и взгляд светло-карих глаз, неморгающий, пронзительный. С виду вроде не велик, не широк в кости; подборист, изящен, лицо сухощавое, горбоносое, полно степной красоты.
Что кидается в глаза — ни бороды, ни усов. Для вахмистра старой службы да в казачьих частях обритые губы и подбородок — явление редкое. Такое граничит с вызовом. С бородой — ладно. Но усы-то! Они так красят мужчину. А этот будто в насмешку выставил голое лицо. Заметно, гордится свежеобмотанной рукой, подвешенной к шее. Бинт на черной сатиновой рубахе выделяется издали. Вот и рубаха — не военная, домашняя. А впрочем, Думенко во всем проявлял свой нрав, с первой же встречи. Доходило до крепких слов. Но конница его… выше всяких похвал!
Догадывается, затея с конной армией — Егорова. В Царицыне, после него уже, тот немало времени отдавал думенковской коннице. Из газет знал, 4-я кавдивизия 10-й армии этой весной проявила себя под Ростовом. О существовании другой кавдивизии, 6-й, услышал позже, от самого Егорова, когда сдавал ему 14-ю; поведал теперешний командюж и о майском бое на Салу, в каком они с Думенко получили тяжелые ранения, и о конном корпусе, созданном из 4-й и 6-й. В командование корпусом вступил Буденный, помощник Думенко. Помнит его. Вот у кого усы… Усищи!
Что ожидает его, Ворошилова? Какое новое назначение? Дивизия расформировывается. Единственная пока бригада… и та идет на пополнение конницы… Неужели?! Дух захватывает при одной только мысли… А что? Могут и предложить Конную… Думенко и ряд ли вернется в свою конницу; после лазарета, с одной рукой, одним легким, вот в сентябре он сформировал новый Конный корпус. Бьет уже по Дону кадетов. А этот корпус Буденный привел под Воронеж, вовсе на другой фронт…
Горячие мысли вспугнул дробный топот. Кучно ввалились «царицане» — Пархоменко, Локатош, Мацилецкий; за ними — Орловский… Нынче со всеми виделся; рассаживались молча, стараясь как можно тише греметь коваными сапогами и стульями, вроде в доме покойник. Все знали о телеграмме. Лица встревожены. Разве что Пархоменко, как всегда, не унывал; носастая, усатая физиономия с крохотными глазками, совсем пропавшими в припухлых веках, излучала лукавую усмешку. Глянул на Локатоша; тоже не больно расстроен…
— Шестьдесят первая… заказала долго жить, — объявил мрачным голосом, желая досадить излишне веселым, — Дивизия расформировывается. Личный состав Второй бригады передается на пополнение Конного корпуса… вашего, царицынского…
— Так чуяли, армия Конная?! — загремел прогорклым басом Пархоменко, умащиваясь на венском скрипучем стуле. — Чего жалеть о клятой пехоте… Конницу давайте формировать. И армию, шут с ней… Поведем!
— Не каркай, Саша! — урезонил дружка Локатош, толкая кулаком в бок.
Ворошилов метнул гневный взгляд. Слов пожалел. Да и что скажешь, их тревога — его тревога. Пархоменко выпалил вслух то, о чем думает и желает из них каждый. Не сомневается, все они видят в нем, Ворошилове, командующего будущей Конной армией.