— Поче-емму-у… не на по-оссту?!
— Клим Ефрем… промок до исподнего… да и сапоги худые… Огоньку у лампы разжился… Ступаю опеть.
Руки клещами вцепились в расстегнутые полы волглой шинели; сглотнул колючий ком.
— Никого… в штабной… наверху?
— Все тута… Серега Орлов вон… читает по книжке… Послухать бы…
Подымался наверх, довольный, что не взял за грудки часового; красноармеец на посту нарушил гарнизонный устав, и можно бы спросить с дежурного по штабу. Не тот момент; смешно со стороны требовать от рядового службу, когда все штабные ответработники, и сам в первую голову, опустили руки. Боец вон чует и тоже в смятении, по голосу слыхать.
Штабная комната пуста. Лампы горят. Столы, заваленные бумагами, сиротливо жмутся по углам. Вроде бы и неловко стало перед ними. А еще два-три дня назад тут все кипело, бурлило допоздна. И ночные коллективные читки устраивались именно в этой комнате. Значит, где же?..
Стряхивая шинель на ходу, недоумевал, где могли собраться. До полусотни душ. И помещения другого нету во всем доме, кроме штабной… Тянулся к дверной медной ручке своего кабинета, вдруг — осенило… Кто же проявил инициативу?
Так и есть. Весь штаб! Оперативники, политотдельцы, разведка, особисты, хозяйственники, комендантская… Бог мой, битком! Со своими стульями, табуретками; иные на полу. Повернулись, пялят глаза. Сердце оборвалось… кресло его пустует!
Помявшись, в полном молчании, пробрался, переступая разбросанные ноги в сапогах, обмотках, крагах. Уселся, всем телом ощутил усталость; ноги гудели, будто полдня протрясся в седле. А и то — часа два с гаком помесил липецкую грязь.
Осмыслил поступок штабистов — обдало теплым ветерком. Жмутся как дети до батька; тут же пришло иное сравнение — курчата, беспомощные, жалкие. Представил себя квочкой — за малым не удержал усмешку.
Не сразу почувствовал, что-то не то. Читки такие — затея Катерины, жены. Началось с идеи «ликвидации политнеграмотности» в среде штабистов; подсунула и соответствующую книжку, «Историю общественного движения в России». Первый вечер читала сама; дважды не то трижды мусолит уже Орловский; ему же, начдиву, вменила в обязанность (не на людях, разумеется) разъяснять непонятные места. Словес накручено, черт рога сломает.
Вот оно что! Не Орловский — читает сам начальник штаба. Заслонив ладонью глаза от яркого верхнего света, припоминал, что же это за книга в руках Мацилецкого? Корешок знакомый, в черной материи; видал в своем шкафу, как бы даже и держал… Ну да! «Война и мир» графа Толстого. Вот они, все четыре книжищи, на средней полке, протяни руку…
Дознается Катерина, на что потрачен вечер, чертей ввалит; ему, конечно, голове. Мыслями перенесся в соседний флигелек, на квартиру; жена прихворнула, отлеживается с закутанной пуховым платком поясницей. Морда, и не заглянул после обеда…
Вскользь задело чувство неловкости. Глуховатый, с хрипотцой голос Мацилецкого завораживает, обволакивает липким парким туманом сознание; понимает, не сон, спать вовсе не хочется, но нет желания чему-то сопротивляться, проявить волю. Вслушиваясь, наперекор своему желанию представлял хрупкую девочку в белом, насквозь просвечиваемую солнцем, порхающую бабочкой-капустницей на лугу…
Уже вспомнил место, где прочитывает штабист, и знает, это героиня книги, Наташа, на балу; вывели ее впервой, собственно, не просто на танцы, а показать «обществу». Смотрины, словом, у аристократов… Именно этот кусочек романа читали они совместно со своей Екатериной Давыдовной; давненько было… Еще до Петьки, сына. Ну да, в положении ходила…
— Сергей Константинович, про шо ты нам читаешь?!
Очнувшись, Ворошилов поймал на себе лукавый прищур Пархоменко; Мацилецкий, так беспардонно оборванный на полуслове, от негодования дергал бритой щекой, искал защиты у него, начдива.
— Вонана та контра… у Воронижу да у Курска! А ты про их чатаешь… таким, знаешь, жалибным голосочком! — Пархоменко издевательски уже усмехался, открыто, багровея мясистым лицом. — А в книжке… вона собралась уся знать… с царем! Девку вывели на торг… як цыганы кобылу… Купуйте!
Сгустилось неловкое молчание. Что-то удерживало Ворошилова прицыкнуть на ощетинившегося донбассца; возмущение его понимает и разделяет — граф Толстой, конечно, не по-пролетарски обрисовывает аристократические верхи. И что очевидно, на себе испытывает, вызывает ответное сочувствие. Вот они, все тут… рты раззявили! Сашка один восстал…
— Климент Ефремович… — Мацилецкий от негодования не знает, на какое колено положить раскрытую книгу. — Вы только послушайте… что этот бурбон говорит… У меня нет слов для возмущения…