Разбуженный скрежетом, дерганьем, Ворошилов тряс всклокоченной, налитой чугунной тяжестью головой.
— Что, стронулись?!
— Всё, погасли позади фонари сонного Липецка.
— Брешешь, Локатош!
— Отбрехался…
— А что… и взаправду едем… Ну, Иван, ну, молодчина!..
В предрассветных потемках купе руки привычно застегивали пуговицы, крючки; со сна пальцы плохо слушались. Нашарил погон, в домашнем шерстяном носке, сапоги, опамятовавшись, чертыхнулся:
— А на кой же черт я одеваюсь?! Бежать-то куда?..
— Некуда, Климент Ефремович…
В полушубке, барашковой шапке, забитой снегом, Локатош свалился на пустую полку напротив; от усталости рукой не шевельнет, чтобы расстегнуться. Язык с трудом поворачивается. Трое суток не слеплял век…
— Нашел паровозы… даже три… Эшелоны… все на тяге… Заносы… вот беда… По пояс снегу. За сутки не догребемся до Грязей…
— Гони! Как это не догребемся?! И на Воронеж!.. Сталин там… Иван, ты у меня!..
Тряхнул за мокрую овчину.
— Спишь?..
— Провалился будто…
— Дрыхни, дрыхни… Сымай кожух, разувайсь.
Стащил уже со спящего рыжий полушубок, шапку — сапоги не стал, — уложил. Сам чувствовал себя выспавшимся, бодрым; сила начала бить через край. Почуял в себе перемену, душевный подъем: пропал давний слежалый гнет, нервозность. И что обрадовало — захотелось в такую рань есть. Давно не ощущал здоровый голод. Подумал разбудить адъютанта — уж чего-нибудь сообразит. Неловко вроде, спят они с Мацилецким в соседнем купе.
Прошел на цыпочках в штабной салон, засветил лампу, висевшую в простенке на гвозде. Салон, громко сказано, закуток, убраны перегородки двух купе. Здесь всё — и штабная оперативная комната, и его кабинет, и столовая. Привинчен стол посередке; полдюжины табуреток россыпью.
Раскатал по привычке карту. Глядел в нее неморгающим взглядом, как в пустоту, а мысли где-то там, впереди, куда весело катили колеса. Поймал себя на том, что вчера еще, в Липецке, он не хотел ехать в Конный корпус, а теперь уже в армию; нынче проснулся с иным настроем, будто его подменили. Посмеялся над собой, дивясь, как человек вот так легко может менять свои желания…
Станция Грязи приняла поздним вечером. Тут оказался свой поезд — три запломбированных теплушки с комплектами обмундирования, обувью и бельем да две площадки под брезентом, с патронами и снарядами. Гнал маршрутный из Москвы в Липецк Пархоменко; его добыча, до двух недель выколачивал со складов военного ведомства. Каждую пару нижнего, каждый ящик патронов брал горлом.
В штабной вагон Сашка ввалился не один. Всматриваясь в набрякшее от стужи крючконосое лицо человека в шинели и островерхом звездастом шлеме с опущенными ушами, Ворошилов угадал Щаденко. Давний сослуживец по Царицыну, собрат по мытарству на Украине и теперешний соратник по Реввоенсовету Конной. Задвигался, желая встать из-за стола. Теснота ли, возбужденная суета встречи, промороженный голос донбассца с подозрительной веселинкой и вроде бы даже с запашком, но что-то помешало ему встретить вошедших на ногах. Подал руку через стол.
— Угодили к ужину.
Только-только присели в салоне; окружали самые-самые, «царицане».
— Раздевайтесь и присаживайтесь, — приглашал, кивая Локатошу, как хозяину, мол, усади гостей. — Выкладывайте, каким ветром вас тут, в Грязях, свело… Ты, Ефим Афанасьевич, не нас, бывает, встречаешь? Не из Конкорпуса часом?
Поправляя смятые волосы, Щаденко отрицательно мотал головой; вместо него заговорил Пархоменко — этот не умолчит нигде.
— Какой там из Конкорпусу!.. По Москвам шлялись с ним. Тоже вышибал кой-чо… для конницы. А в Грязях клятых торчим суток четверо! Поджидаем вас. Позавчера поезд командюжа проводили на Воронеж.
— А Сталин?.. — Ворошилов глянул на Щаденко, ожидая ответа именно от него.
Встрял опять Сашка. Все-таки пропустил, стервец, чарку на холод, теперь уже разглядел и неестественно блестевшие, всегда с лукавой ухмылкой глаза.
— Поджидает… Сталин. Расспрашивал… Как да чо…
— Хватил ты уже, Сашка!.. — Ворошилову нелегко выдерживать шутливо-панибратский тон; не хотелось омрачать встречу, изгаляться перед посторонним.
— Ни в одном глазу, Клим Ефремыч! Рази вот по малюсенькой с Ефимом. Холодина на воле дурацкая! А торчали на перроне скоко?! Битый час. Вот едете, вот у семафора… Бирюк бы с пару сошел.
— Ты не сойдешь… — поддел Локатош, почуяв, на чем держится терпение начдива.
Доужинали шумно. Переняв взгляд начдива, бывшего уже, Локатош вынул из своего походного баула заветную, четырехгранную кварту со спиртом; плеснул по оловянным кружкам. Кто с водой, кто чистым, выпили разом за все — встречу, Конную, которую еще создавать им, и гладкую дорогу.