— Конница сальская поднялась. Повырастали и командиры-конники… Кроме Буденного, кто там еще из комсостава?
— В Четвертой… Маслак, Городовиков, калмык… Этот — начдив. Да ты должен знать.
— Маслака помню… В годах, седой… Рубака.
— Сильнее бригады его и нету во всем корпусе.
— А Шестая? Каких краев?
— Из ставропольцев. Весной этой сформирована. При Думенко еще. Они с Егоровым и собирали. Апанасенко возглавлял сперва, зараз Тимошенко. Послабже против Четвертой. Хотя составом поболе…
Ничего не говорили Ворошилову эти имена, ни Апанасенко, ни Тимошенко; не знает он и ставропольские конные части, из которых создана 6-я кавалерийская дивизия. Формировалась она тоже, как и 4-я, в Сальских степях, в 10-й армии, уже без него, гораздо позже. Народ все ему неизвестный, еще предстоит с ним встретиться, войти в доверие. Обрести доверие командиров, а главное, красноармейских масс — дело ой трудное; испытал на собственной шкуре. Память о 10-й еще не выветрилась; думать об украинских частях и вовсе не хочется — нахлебался богом клятой батьковщины, партизанщины! 14-ю сколачивал, можно сказать, горлом да кулаком. Далеко и ходить не надо, вот Липецк. Повозился с одним из полков…
— А как… сам Буденный?
Казалось, вечность прошла, пока Щаденко двумя-тремя затяжками не докурил папиросу до гильзы, потом погасил окурок об ноготь большого гнутого пальца и вкинул в консервную банку, пепельницу. По прищуру Ворошилов догадался, что тайный смысл вопроса им понят; черт знает, мог и ждать такого разговора. Напрягаясь, сжимаясь внутренне в кулак, ощущая, как помокрело под мышками, пожалел, что затеял околесицу; спросить бы прямо: потянет Буденный на командарма?
— А что Буденный?.. Авторитет у конников заслужил. Лето жаркое выпало… без Думенко. Сдать Царицын, удержаться возле Камышина… Потом с боями вверх по Дону, до Воронежу… Опирается, конечно, на Четвертую. Да и Шестая подтягивается, и в боевом отношении, и в политическом. Апанасенко мельчил, сбивался на местничество, вы, мол, донцы, а мы ставропольцы, кубанцы… А по правде, две трети состава опять же из сальщины да с Волги. Тимошенко сворачивает головы горлопанам. Крепкий мужик, рукастый.
В словах ушел от ответа, от прямого ответа; может быть, Щаденко все-таки не понял его?
Вздох облегчения оказался мимолетным. Донецкий хохол не изменил своей натуре — по глазам видит, что с умыслом свернул вбок.
— Переживаешь ты, Клим Ефремович, вижу… — Щаденко тоже скрестил на груди руки. — А чего переживать? Считаю доверием, партийным доверием. И что с того… оперативными делами не заниматься? Спецы на то. Нехай они и гнутся у карт. А наше дело комиссарское… ду́ши. Оё-ёй, работки! Я вот, к примеру, ни дня не занимал командных постов…
Да, затеял разговор напрасно. Еще крепче зажав ладони под мышками, Ворошилов тяжело глядел мимо головы соратника.
Глава восьмая
Вечером прибыли в Воронеж. На первом пути сияет огнями поезд командюжа. Снег валит густой, огромными мохнатыми хлопьями; три-четыре электрических фонаря под ржавыми тарелками раскачиваются на ветру, выхватывая из метельной темени кирпичные выступы ажурного здания вокзала. Берясь за никелевые поручни, Ворошилов испытывал знобкое волнение: как примут? Командующий меньше беспокоил; член Реввоенсовета фронта, Сталин… Как он?
— Ждем…
Отлегло от сердца. В салоне один человек, тот, кого страстно хотел видеть. Сталин не встал из-за стола, не кинулся навстречу, но улыбка под усами и теплый прищур говорили немало.
— Ждем… — повторил он, крепко пожимая руку. — Можешь раздеться… И присаживайся. Нам никто нэ помешает.
Живо стаскивая шинель, Ворошилов отметил, что Сталин впервой с ним на «ты». В Царицыне, как помнит, не позволял себе; он же, Ворошилов, «тыкал» поначалу; как-то незаметно для самого себя поддался благоразумию. Сила солому ломит.
— За станцией Графской задержались, Иосиф Виссарионович, — как ни странно для самого себя, оправдывался. — Прошлой ночью в крушение попали. Свалились два вагона, с нашими шоферами. Бог миловал, без жертв… К станции уже подъезжали, вот на тихом ходу… Весь день нынче чинили пути.
— А мне сообщили… должны утром прибыть. Потом… крушение… Злоумышленников наказали?
— Да уж какие там злоумышленники! Ремонтируем на живую нитку…
— Ну, делись новостями.
По привычке пальцы Сталина набивали знакомую трубку-носогрейку с изгрызенным гнутым мундштуком, а глаза, в глубоких темных провалах, из узких щелок, продолжали пытливо осматривать. Под этим взглядом Ворошилову казалось, что он сжимается; силой удерживал себя, чтобы не поправить складки френча, не пригладить русый вихорок.