Взгляд Сталина притягивал, опутывал невидимыми веревками; шевелил плечами, казалось самому, неприметно, будто желал проверить, прочны ли пута и можно ли порвать. Нет, не знает он Сталина; то, что сохранила память из времен более годичной давности, ничего по сравнению с тем, что видит сейчас, ощущает.
В Царицыне Сталин просто не тратил слов, делал все по-своему, не советовался, не предупреждал; действия его, председателя Военсовета СКВО, были неожиданны, и предвидеть их невозможно. Теперь он г о в о р и т! Не говорит — проникает, входит в душу; активность, заинтересованность совершенно преобразили его и внешне. Сошла постоянная хмурость в глубокой переносице, вроде посвежел лицом, ожил и блеск горских глаз.
Успехи на фронте? Как помнит, боевые удачи, хоть и малые по нынешним временам, не преображали Сталина до такого состояния; во всяком случае, внешне не проявлял тогда даже легкого возбуждения.
За спиной все-таки что-то происходит.
Да, вошли. Прослушал скрип двери, а шаги приглушил яркой расцветки персидский ковер. Выдал взгляд Сталина, брошенный им навстречу вошедшему, короткий и странно замерцавший, чуть-чуть мигнул, похоже как дрогнул ламповый фитилек от хлопнувшей двери.
Еще не осознав, почему вошли без стука, без доклада, Ворошилов смутно почувствовал, что Сталин не только не возмутился, не проявил беспокойства, напротив, ждал этого человека; некстати вспомнил и успокоительную фразу, дважды повторенную, мол, никто не помешает. Явно, не помешали.
— Командующий Южным фронтом… товарищ Егоров, — представил Сталин, не шелохнувшись в кресле. — Ворошилов.
Глупее ничего не придумал, как приложить руку к виску с непокрытой головой — выдал свое воинское невежество. Добро, догадался назваться полным именем.
— С товарищем Ворошиловым нас давно связывает… И не мало. Видались, право, накоротке…
Палили на медленном огне. Спасибо Сталину — кивнул; присел, а то бы так и торчал пнем. Уже ощутив под собой успевшую остыть кожу кресла, закурив за компанию, Ворошилов постепенно, с придыханием начал постигать реальный мир происходящего вокруг себя; видел стены салона, крашенные золотистой, солнечной краской, но не воспринимал их как преграду; какое-то время ему казалось, будто он где-то в степи, на буграх, в знойный полдень, кругом необозримый простор. И только вглядевшись в сидевшего обок командюжа, вслушавшись в разговор, он ощутил, что наваждение исчезло.
— Не знаю, сколько нам сидеть в Воронеже… Доложили, донской мост будет восстанавливаться не меньше трех суток.
— Много. Поднять все ремонтные бригады. Население. Далеко?
— Верстах в девяти.
— От Буденного вести есть?
— Штакор отозвался из Старого Оскола… Погребов, начальник штаба. Комкор при частях.
— Сам-то хоть знает Буденный… что мы уже в Воронеже?
— Ищут его, товарищ Сталин…
Не поверил Ворошилов своим глазам и ушам. И в голосе, и в лице, широком, выбритом, с большим красивым ртом и волевым подбородком с заметной впадиной и в поставе крупной белокурой головы было столько покорного! Егоров в его представлении другой человек: волевой, властный. По каким-то признакам в короткое свое пребывание в Серпухове вынес, что Сталину с ним будет нелегко. Всего-то полтора месяца! Наизнанку все вывернулось. Командюжа будто подменили. Куда девались тот взгляд, каким он тогда окинул его, Ворошилова, и та усмешка, явно высокомерная…
— Так что ви один… рядом с командармом.
Сперва Ворошилову подумалось, что слова эти обращены к Егорову. Нет, Сталин глядит на него, в упор, не моргая; показалось, под усами скрыта усмешка. Смысл коснулся сознания, дотронулся едва-едва… Может, ослышался? Нет-нет, не ослышался. Ему, члену Реввоенсовета Конной, отныне о д н о м у быть рядом с командармом. И иного смысла просто нет. Сталин наглядно п о к а з ы в а е т роль политического работника при военачальнике. А усмешка все-таки есть… В голосе.
Завозился в кресле, лишь бы упрятать свою догадку куда подальше. Увидит! Егоров даже не пытается вникнуть не только в скрытый смысл слов Сталина, но и вообще в суть их разговора.
— А политотдел в корпусе?.. — спросил Ворошилов с умыслом, желая вызнать, не лучше ли ввести в курс их беседы и третьего.
— Нэ знаем… Приедем, глянем… Как, товарищ Егоров?
Едва заметно Сталин кивнул — желание его, Ворошилова, уместно.
— В Реввоенсовете Республики… и в Ставке о Конкорпусе мнение, мягко скажем, нелестное, — подтвердил командюж.
Сталин пыхнул трубкой. Вынул ее изо рта, заговорил:
— Главное командование из своего прекрасного далека… видит только негативную сторону… и совсем нэ желает замечать светлую. Сам предреввоенсовета и его присные имеют возможность наблюдать конницу из щелей бронепоездов и окон вот таких вагон-салонов. Телеграмм Троцкого на верха и членам Реввоенсовета Южного фронта, бывшего, за лето и осень скопилось множество. Вон они, в сейфе. Обвинения самые серьезные и категоричные… И в мародерстве, и в пьянстве… как в частях, так и среди командного состава.