«Хочешь убить его? Так убей.»
Нож выпадает из моих рук, звонко падая на пол. Я медленно поднимаю глаза на Олби, за спиной которого стоит мужчина, прицеливаясь нанести ему удар.
— Олби! — Взвизгиваю я.
И тот, словно почувствовав опасность, резко поворачивается и достает пистолет из пояса. Наркоман вскрикивает от боли, когда в его ногу прилетает пуля. Воздух не сотрясает звук выстрела, и я, растерянно смотрю на пистолет в руках друга.
В первый раз я не обратила внимание на глушитель, прокрученный к дулу.
Олби поворачивается ко мне, со всей серьезностью заглядывая мне в глаза.
— Бери собаку и иди в машину. Я должен закончить.
******
Желание помогать напрочь пропало.
Мы отвезли собаку в больницу. Поскольку вся моя одежда и руки были в крови, Олби отнес Мобидика в клинику и вышел спустя час. Я не стала вчитываться в заключение врача, предоставив разбираться с этим Кристин.
Когда мы добрались до приюта, я сказала Кристин, чтобы счёт за лечение пса выслали мне на почту. Это всё, что я могла предложить.
Работы, как оказалось, было немного, и Майкл с Кристин управились к нашему приезду, чему я была несказанно рада.
— Поговори со мной, — просит брат, усаживаясь со мной на заднее сиденье.
Олби предложил повести машину, и я не отказалась.
— Не сейчас.
Больше брат меня не трогал.
Когда мы вернулись домой, на город опустились сумерки. Всю дорогу я смотрела в окно, наблюдая за меняющимся видом. Чувство опустошения засело так плотно, что я не могла отделаться от него.
Я чуть не убила человека.
Да, это не совсем хороший человек. Но всё же я не имела никакого права лишать его жизни. Но самое хреновое из всего этого — что я не жалела о том, что сделала.
Один вид сменялся другим, пока не показалось здание Прайса. Олби заезжает на подземную парковку, ставит машину и глушит мотор. Я вылезаю с заднего сиденья и забираю ключи у друга.
Никто не докучает мне вопросами, и я за это благодарна. Я хочу остаться наедине со своими мыслями и обдумать то, что произошло.
Лифт останавливается на нужном этаже. Мы выходим и сталкиваемся с Риком. Таким же уставшим на вид, как я внутри. Без всякого желания смотреть на него, я отвожу взгляд в сторону.
Но от меня не успевает скрыться удивление в глазах парня и, что страннее, беспокойство. Он делает шаг ко мне, но я резко вскидываю руку, останавливая его.
— Не подходи, — тихо прошу я. — Это не моя кровь.
— Вивиан спасала собаку, — начинает объяснять друг позади меня. — И пырнула ножом его хозяина.
Очень познавательно и кратко. Спасибо, Олби.
— Кто в итоге умер? — сухо спрашивает Рик.
Слова звучат настолько буднично, как если бы он спросил, который час. Я болезненно морщусь от этой мысли, пока маленькими шагами, еле слышно, брела к своей квартире.
— Собаку спасли. Что до этого чувака, я ещё не успел с этим разобраться, — говорит Олби.
Я всё же оборачиваюсь, глядя на Рика, который не сводит с меня глаз.
Олби так и не рассказал мне, что он сделал с хозяином пса.
Вивиан, стой!
Ах ты чертова псина!
Нет!
В голове проносятся воспоминания прошлого, и я встряхиваю головой, чтобы их отогнать.
— Мне нужно выпить, — шепчу я.
За мной тянется шлейф парфюма Рика, но мне плевать. Я не хочу чувствовать его сейчас, когда демоны прошлого настигли меня, обнажая все самые страшные тайны моей сущности.
И сегодня я не сдержалась. Открыла небольшой занавес того, чего опасалась всю жизнь. Ту теневую сторону, которую я всегда подавляла.
Запираю за собой дверь, скатываюсь по ней спиной. Сердце опасно затихло, и теперь мне ничего не мешает нырнуть в самый давний незакрытый гештальт.
Мама и дедушка взяли меня с собой в Москву. Мы приехали в небольшую деревню в Подмосковье. Я не помню её название, но помню одинокую маленькую часовню — единственное новое строение среди шатких домов. Кругом только пожилые люди. От них веет тоской, болью. Она пропитала каждый сантиметр под моими ногами, каждое дерево, каждый листочек на нём. Здесь стоит штиль, как будто сам Бог навсегда оставил эту деревню.
Мы подходим к старому белому домику. Не больше пятидесяти квадратов в сумме. Плач щенка раздаётся по округе, от чего сердце болезненно отзывается на мольбу, пропитавшую плач. Оно говорит мне бежать и спасти. А разум настаивает: «Позволь взрослым сделать их работу».