Самый страшный день в её жизни закончился. Наступила страшная ночь. Хотя, наверное, не самая страшная. Вероятно, будет и страшнее. Всё впереди. Татьяна думала, что не заснёт после таких событий, но, как ни странно, заснула. Видимо, расшатанная нервная система дала ей небольшую передышку. А посреди ночи вдруг резко проснулась. Ей то ли привиделось, то ли приснилось, что Вася умирает. Она бросилась в комнату сына. Он спокойно спал в кровати, подложив ладонь под щеку, как маленький. Дыхание перехватило, в горле - спазм, а она стоит, смотрит на бесконечно любимое лицо и не может заставить себя отойти: ей часто говорили, что нельзя смотреть на спящих. Какой он беззащитный! Мокрая от пота, на ватных ногах, она добрела до своей постели, трясущимися руками сжимая у горла ночную сорочку, пытаясь избавиться от озноба. И в эту минуту Татьяна отчётливо поняла, что Вася умрёт. Эту страшную мысль она гнала от себя, но та неотступно была рядом. Васька был слишком хорош для того, чтобы жить долго и радовать её. Он был идеальным настолько, что это было невероятным. Не могло это продолжаться бесконечно. Вася так долго радовал их своим присутствием, даря им всем свет своей большой души, любовь своего щедрого сердца! Татьяна тут же прогнала чудовищный образ смерти и решила, что сделает все возможное и невозможное, чтобы выцарапать своего ребёнка из лап старухи с косой. Или хотя бы отсрочить неминуемое.
Таня разрешила себе поплакать. Именно поплакать, немного, чуть-чуть, иначе сердце разорвётся. А хотелось выть, рвать зубами подушку, кромсать ногтями белье, биться головой, чтоб через физическую боль заглушить её, боль нутряную, нечеловеческую, раздирающую надвое. Не хотелось разбудить Сашу, поэтому она сдерживалась изо всех сил. Сегодняшний день отнял у неё все: надежду, силы, сына, желание жить. И, кажется, мужа. Услышав страшную новость, муж умер лицом и ушёл в спальню. Стратегию поведения обсуждали со старшими детьми. Казалось, новость больше всего подкосила самого взрослого и сильного. Сначала Таня бросилась за ним, хотела утешить, но перед закрытой дверью спальни остановилась.
- Почему он ушёл? Почему я должна идти за ним? А почему он меня не утешает?
Молодые оказались крепче, чем они с мужем. Излишний жизненный и эмоциональный опыт сделал старших слабыми и мягкими, как пластилин. Сейчас эта жизнь расплющит их, как кусок отработанного дошколятами месива, и выбросит.
Больше Татьяна не заснула. Встала, сварила полную кофеварку кофе, сделала овсянку, оладьи, смешала мед с растопленным сливочным маслом, красиво накрыла на кухне стол и присела ждать, пока все проснутся. Ожидание затягивалось. Полчаса. Час. Заглянула к Ваське - спит. Заглянула к старшим - спят. Давно они не оставались на ночь. Старшие дети жили отдельно, но спальня, она же гостевая комната, всегда ждала своих подросших птенцов раскладными диванами.
Пошла в их с мужем спальню, она же гостиная. Саша не спал. Он лежал спокойно, без телефона в руках, и безучастно смотрел в потолок. Она легла рядом. Он повернул голову, подвинулся ближе, зарылся головой в её сорочку.
- Мне кажется, что сейчас я всех ненавижу и даже готов кого-то убить. Как ты думаешь, это нормально?
- Нормально, как ни странно. Мы столкнулись с чем-то аномальным, нам не понятным. Мы не можем этого объяснить. Нам нужны понятные враги, чтобы им в ответ сделать больно или убить. А здесь... Ты пойми, зло абсолютно и абстрактно. А человеку совершенно необходимо персонифицировать это зло, облечь его в какую-то форму, и лучше, чтобы это был какой - то другой человек, так нам привычнее: нельзя бороться с ветряными мельницами, нам нужен реальный враг - сосед, татарин, украинец, фашист - кто угодно! У меня самой руки чешутся кого-то ударить.
- Таня, почему? Почему нам это? Как с этим жить? - простонал Саша, не поднимая головы, и она почувствовала влагу у себя на груди. - Как нам быть дальше?
Таня сначала рассердилась. Ну почему она его должна утешать, если ей так же плохо? Потом погладила мужа по голове.
- Постарайся взять себя в руки. Саш, я не хочу, чтобы Васька видел тебя таким. Ему нужны сильные родители. Но обычные и привычные. Ничто не должно измениться в его жизни. И он сам, слышишь, - он тоже не должен знать правду! - Таня почти шипела - она не хотела, чтобы их кто-то услышал.
- Он умрёт?
- Мы все умрём, - Татьяна не могла дальше продолжать этот разговор. Опять большой, противный комок подкатывал из желудка к пищеводу, ворочался в горле, и, хоть она не съела ни крошки из приготовленного, тошнота подступала. - Саша, я прошу тебя, постарайся хоть как-то держаться. Нам всем тяжело. Если ты расклеишься, то как нам справляться?
- Сколько у нас времени? - справившись с собой, выдавил муж. - И вообще, что делать? Как это лечить?
- Это никому не известно. От нескольких месяцев до нескольких лет. Максимум два-три года. Это зависит от скорости роста опухоли, от качества лечения, от самого организма, - говорила Татьяна. Она старалась произносить это так, как вчера говорил врач. Она слушала себя как бы со стороны и не могла поверить, что она говорит именно о своём сыне...
- Опухоль неоперабельная. Излечение невозможно. Можно немного продлить жизнь и не сильно изменить при этом её качество. Сначала лучевая терапия. Потом химия. Смотря как он это всё вытерпит.
Зажав рот рукой, Татьяна побежала в туалет. Последний раз она ела вчера утром. Её вырвало её болью, её бедой, тягостно выворачивая все её нутро наизнанку, до дна, облегчая совсем немного от всего того, что ей пришлось пережить вчера и сегодня ночью.
Умывшись и надев приветливое лицо жены и матери, Таня пошла на кухню подогреть остывший завтрак для просыпающихся домочадцев.