- Простите, не могу без сигарет, - начала разговор Надежда Александровна. - Если вы совсем не терпите, могу повременить или позвать вас на улицу.
Татьяна смутилась:
- Курите на здоровье. Ой, что я сказала?! Простите.
Директор засмеялась:
- Татьяна Владимировна, не тушуйтесь, давайте по-простому. Вы со мной закурите?
- Нет, Надежда Александровна, не курю. Но я вовсе не против, если вы будете курить. Всю жизнь в сигаретном дыму. Только последние несколько лет отдыхаю. Муж бросил, вдруг осознал, что вредно. И у нас настали ЗОЖ и ПП. - Татьяна с лёгкостью засмеялась.
- А я смолю по две пачки в день. Врач. - Она закатила глаза. - Понимаю, что вредно, но ничего не могу с собой поделать. Сколько раз бросала, и столько же начинала снова, только больше курить стала. Это как с диетой. И с ПП та же история. Сколько раз пробовала - разносит ещё сильнее.
Директор действительно была женщиной крупной, мощной. Высокого роста, с широкими мужскими плечами, она носила только брючные костюмы и никогда - докторский халат. Короткая стрижка, ноль косметики, зато много интересных и разных украшений: в ушах, на шее, на пальцах - авторская бижутерия, серебряные эксклюзивные изделия. Её хотелось рассматривать, к ней тянуло.
- Дорогая моя Татьяна Владимировна! Давайте мы с вами обсудим некоторые деликатные моменты. Вы, конечно, понимаете, что наше учреждение частное и существует на деньги благотворителей. От государства мы ничего не получаем. Но налоги платим регулярно, в сэс и пожарку носим и официально, и неофициально, ЖКХ и прочее тоже за наш счёт.
В государственных хосписах пребывание неограниченное. Но что там - не мне вам рассказывать. Конечно, такого комфорта там не найдёте. Обычно пару недель мы можем обеспечить каждому желающему пациенту нашего профиля. Но предложить помощь долговременную мы не в состоянии.
- Я понимаю, Надежда Александровна, - Татьяна с теплом и благодарностью посмотрела на директора. - Да, я в курсе. Игорь Валентинович меня предупредил об этом. Он сначала предложил мне побыть здесь, отдохнуть немного, а потом при желании оформляться в государственный.
- Татьяна Владимировна, это очень хорошо, что вы в курсе.
- Но я же могу ещё немного продлить наше лечение?
- Конечно, я вам сейчас примерно посчитаю, во сколько это обойдётся.
Надежда Александровна достала папку, полистала, потом взяла калькулятор и понажимала на кнопки.
- Вот, примерно столько. И то, если не будет ничего экстренного, если все по стандарту.
Татьяна взглянула на калькулятор. Сумма была высокая, но подъемная.
- Думаю, что неделю у вас ещё мы можем потянуть, так что давайте продлять, - без раздумий произнесла она.
- Вот и отлично, моя вы дорогая. Вам явно пошло на пользу пребывание здесь. Когда вы приехали, Татьяна Владимировна, я очень за вас переживала. Состояние стресса разрушает организм, подрывает его иммунитет. А вы как раз переживали его самую опасную и длинную стадию. Видно было, насколько вы апатичны, насколько погружены в свою драму, закрыты для всех. Я все ваши стадии давно вижу. За эти годы я столько здесь повидала, милочка. И как матери кидались на врачей, когда только узнавали о неизлечимых диагнозах, и как лежали целыми днями в одной позе, без еды и даже воды, и даже из петли одну вынимала. Вам выпало страшное испытание, Татьяна Владимировна. И его нужно пройти. И пройти достойно, осмысленно.
- Зачем? - вырвалось у Тани. - Какой смысл во всем этом?
- Нам этого знать не дано, - покачала головой Надежда Александровна. - Но жить нужно, нужно идти дальше, нужно терпеть, страдать, а потом выздоравливать.
- А... Достоевский, - горько ухмыльнулась Таня. - Читали. Соня Мармеладова и Раскольников.
- Да, если хотите. И это вовсе не смешно. От страдания очищается душа.
- Да, понимаю, это очень по-христиански. Но только я не верующая, увы.
- Тогда вам будет тяжело. Значит, нужно искать иной смысл. Смысл жить, цель, - с грустью в голосе промолвила директор.
- Эти сказочки лицемерные не для меня. Простите. Как и опиум для народа. Вот муж мой тоже свою душу спасает, боится озлобиться, очерстветь, поэтому и устранился: жалеет себя. - Татьяна горько вздохнула. - А я сильная, я все могу. Вот схороню сына, и сама сдохну.
Директор встала из-за стола, налила из кулера воды в пластиковый стакан и подошла к Тане.
- Посмотрите в окно, - она протянула воду несчастной матери. - Видите расписной луг на заборе?
Татьяна отпила глоток воды и кивнула.
- Это один отец раскрасил. Сын его умер у нас четыре года назад. Он тогда поседел за неделю, пока тот был в коме и, не выходя из неё, скончался. Диагноз как у вас. Хоронить не дал. Сидел, с телом разговаривал, прощался. Неделю. Не ел ничего. Не спал. Думали, что сам отъедет. Потом вдруг очнулся, попросил кисти, краски, говорит, сын хочет, чтобы он нарисовал весёлую картинку. Я решила, что папаша свихнулся. А он стал рисовать. Днем рисовал, а ночью у нас в морге сидел. Три дня рисовал. Как дорисовал, успокоился. Тело забрал, разрешил похоронить. Приезжает к нам иногда. Походит по двору, посидит на скамейке, потом уезжает. Деньги иногда переводит.
А уж бабочек другие родители стали рисовать.
- Другие? - переспросила Таня.
- Да, - подтвердила Надежда Александровна. - Вот умер после того мальчика ещё один ребёнок, так его мама бабочку и нарисовала. Сходите потом, посмотрите. На бабочке имя и дата написаны.
- Надо же. Вообще я обратила внимание, что эти бабочки уж очень разные, как будто разные люди рисовали.
- Так и есть. - Она помолчала немного. - А что, сын ваш знает, насколько плохи его дела?
Татьяна помедлила с ответом.
- Мы решили, что лучше ему не знать этого.
- Вы решили? - удивилась Надежда Александровна. - А он чурбан деревянный? Он не имеет права знать правды? Он что, не человек? Овощ? Зачем вы его унижаете этой ложью?
- Но, доктор... - неуверенно начала мать, - он нам советовал не говорить.
- Что вы говорите?! Неужели? - удивлённо приподняла широкие брови директор. - И когда это было? Это ваш онколог сказал?
- Нет, не наш. Это нам сказали, когда только диагноз поставили.
- Ну, понятно. Я, наверное, слишком прямолинейна, но все же настаиваю, что сейчас, именно сейчас, ваш сын нуждается в правде. Это было бы правильно. Человек должен понимать, что умирает. Вы обязаны ему сказать. Не нужно его уже жалеть. Вы сами в этом больше нуждаетесь. И в жалости, и в разговоре начистоту. Вы должны с ним попрощаться. Это нормально. И это правильно. - Она сделала паузу. - И сделать это нужно как можно скорее, пока сын жив. Иначе вы потом себя простить не сможете. Вы потом до конца жизни будете с ним разговаривать и оправдываться.
И найдите себе какое-то занятие.
- У меня есть работа, - удивилась Татьяна.
- Это другое, - возразила директор. - Найдите дело, увлечение, которое поможет перестроиться, которое сможет отвлечь.
- Вы шутите? - не смогла удержаться Таня. - Можно отвлечься, когда умирает ребёнок?
- Звучит дико, понимаю. Но это работает, поймите. К сожалению, некоторый опыт в этом вопросе у меня имеется, - улыбнулась Надежда Александровна. - Обещайте хотя бы подумать.
- Я постараюсь, - после некоторой паузы откликнулась Таня. - Я обещаю подумать. Она встала.
- Спасибо вам. Я пойду.
- Конечно. Идите, милочка.
Татьяна вышла из кабинета. Ноги сами понесли к забору. Бабочки. Красивые и не очень, ровные и кривые, оригинальные и простые. На каждой бабочке что-то написано. Подошла ближе. "Викуська, 4 года", "Олежек, 12 лет", "Настюша, 8 лет", "Алешенька, 2 годика", "Серый, 17 лет", "Светланка, 13". У Татьяны перехватило дыхание. Скоро здесь будет новая бабочка, "Васька"?
"Нет! Я не хочу!" Слезы подступали и скапливались в глазах, грозя хлынуть потоком. Она уже давно не плакала, целых три дня. Слезы не приносили облегчения, а выматывали. Надо поплакать здесь, чтобы вернуться в палату уже нормальной. И Татьяна села на скамейку. Но слезы, пролившись, быстро закончились. Плакать на заказ не получилось. И женщина пошла к сыну.