— Поздравляю, любовь моя! — прошептала она, подлетая ко мне, крепко обнимая и прижимаясь всем телом. — У тебя родилась дочь! — она взяла меня и Кору за руки и потянула за собой. — Пойдёмте, вы должны с ней познакомиться. Сейчас же!
Сердце в груди сделало что-то вроде кульбита, подпрыгнуло к самому горлу и забилось с бешеной скоростью, заглушая все мысли. Дочь! У меня родилась дочь! Я подхватил Петра на руки и, почти не чуя под собой ног, последовал за женой. Кору шла рядом, её лицо снова стало непроницаемым, но в глазах читалась странная сосредоточенность.
Комната Розы оказалась битком набита кунидами, которые обнимались, перешёптывались, некоторые вытирали слёзы. Они расступались передо мной, с улыбками хлопая по спине или касаясь руки, пока я шёл к кровати словно к трону королевы. Роза полулежала, утопая в груде мягких одеял и подушек, к груди она бережно, с невероятной нежностью прижимала крошечный свёрток в белой пелёнке. Её обычно белоснежная кожа покраснела и блестела от пота, тёмно-рыжие волосы растрепались и прилипли ко лбу и вискам. Она выглядела измотанной, опустошённой, но глаза, устремлённые на меня, сияли таким безудержным счастьем, что всё растворялось в этом свете, а у меня перехватило дыхание и на мгновение потемнело в глазах.
— Иди сюда, — хрипло прошептала она и протянула ко мне свободную руку. — Посмотри на нашу дочь, нашу маленькую Розалину.
Розалина… Имя как цветок, сродни имени её матери.
Клевер забрала у меня Петра, и я опустился на колени у самой кровати, с благоговением, почти со страхом глядя на маленький свёрток. Роза медленно, с бесконечной осторожностью откинула край пелёнки.
И я увидел её, мою дочь. У неё была бледная, почти фарфоровая кожа матери и мои голубые глаза, сейчас сонно прищуренные. А вот пушок на голове оказался гораздо темнее, чем у Розы, почти иссиня-чёрный, как у Петра. Длинные ушки, тоже чёрные у основания, на самых кончиках приобретали насыщенный огненно-рыжий цвет, точь-в-точь как у матери. Даже сейчас, сразу после рождения, было видно, что Розалина, как и её брат, возможно, даже в большей степени, унаследовала какую-то неземную, совершенную красоту. Она казалась мне самым хрупким и самым прекрасным созданием, которое когда-либо видел.
— Она такая красивая! — выдохнула Роза, забыв обо всяком стеснении и глядя на дочь с таким обожанием, что у меня сжалось сердце. — Такая совершенная!
Я осторожно, боясь дышать, протянул палец и коснулся крошечной сморщенной ладошки. Она тут же рефлекторно сжалась, и этот слабый тёплый захват пронзил меня до глубины души. Мой палец казался гигантским и грубым рядом с её миниатюрным совершенством. Весь мой мир сузился до этого мгновения, до тёплой комнаты, до тихого сопения дочери и счастливого вздоха жены.
Лили и Клевер тихо подошли ближе, и мы представили Петру его младшую сестру. Он смотрел на неё с немым, почти философским удивлением, тыча пальчиком в её крошечный носик. Мы стояли так, замерев, целую вечность, пока малышка не заснула и не отпустила мой палец. Клевер с материнской нежностью, присущей только ей, осторожно взяла её и перенесла в уютную колыбельку, стоявшую у кровати. Почти сразу же Роза, окончательно обессиленная, откинулась на подушки, её веки сомкнулись, и она погрузилась в глубокий заслуженный сон.
Оставив маму и ребёнка отдыхать, все тихонько, на цыпочках, вышли в общую комнату.
Мы просто сидели вместе и смотрели на огонь в очаге, изредка шёпотом перебрасываясь словами и стараясь не всколыхнуть плотную, наполненную значимостью тишину. Клевер качала на руках засыпающего Петра, Лили прижалась ко мне, а Кору стояла у окна, задумчиво глядя на тёмные холмы.
В груди разлились тепло и невероятное умиротворённое спокойствие. Моя семья стала больше. В этом новом, хрупком и прекрасном мире, который я для неё строил, появился ещё один маяк, ещё одна веская причина сражаться и жить.
Глава 23
Прощание с Холмистым, как всегда, давалось мне нелегко. Несколько дней, вырванных из сумасшедшего графика, пролетели в один миг. Я в последний раз стиснул в объятиях своих малышей, вдохнул их сладкий детский запах и пообещал вернуться как можно скорее. Лили, с трудом оторвавшись от матери и сестёр, прятала влажные глаза.
Её-то можно понять, для неё это родной дом, но и для меня он теперь стал тихой гаванью, где можно хоть ненадолго забыть о том, что я теперь барон, военачальник и чья-то главная мишень. Сердце неприятно сжалось. Мне и самому хотелось бы задержаться здесь ещё на неделю-другую, но дома, в Кордери, ждала остальная семья и обязанности, от которых никуда не деться.