Пирсон вытер мокрый лоб платком. Он встал и отошел к окну. Мне показалось, что его руки слегка дрожат.
— Но вы же, вы, мистер Пирсон, не побоялись пойти на Оберру! И не за нефтью — за кангамато! Почему же я…
— Вы хотите идти на Оберру? — резко перебил он меня и круто повернулся ко мне.
— Да!
— Так я и знал! Я не должен был откровенничать с вами. Мой рассказ вы употребили во зло. Не забывайте: вы приехали сюда искать нефть, а не гоняться за призраками. Я говорю вам это как официальное лицо, как главный геолог провинции.
— Я буду искать нефть, только нефть, одну только нефть.
— Вы сами себя обманываете. Ветер приключений кружит вашу разгоряченную голову. Нет, я думал, что русские другие… Простите меня за откровенность, но вы ведете себя, как бойскаут, начитавшийся капитана Майн Рида. Это полнейшая безответственность. Я не могу запретить вам разведку на Оберре, вы мне не подчинены, но я употреблю все свое влияние, чтобы на ваше место запросили другого геолога.
— Вы этого не сделаете, Пирсон! Я ищу нефть, я знаю, где ее нужно искать.
— Конечно, в болотах Оберры?
— Именно там. И хотите знать почему?
— Говорите.
— Потерпите одну минутку!
Я взял бювар с документацией, которую привез мне на днях Пирсон, и достал оттуда тонкую, тщательно сложенную кальку.
— Вот! — сказал я и протянул кальку Пирсону.
— Что это?
— Сейсмограмма.
Пирсон осторожно развернул кальку, положил на стол и разгладил ее ладонью.
— Вы видите этот двойной пик, этот длинный спаренный зуб? — спросил я его.
— Откуда у вас эта сейсмограмма? — Пирсон задал свой вопрос шепотом.
— Я нашел ее в пачке старых документов, которые вы же мне принесли.
— Да, но как узнать, где находится этот разрез?
— А вы посмотрите экспликацию! Там дана привязка к озеру Эдуарда.
— Действительно! Странно…
— Что странно?
— Я не понимаю, Эндрью, как мог не заметить этой сейсмограммы… Очевидно, она была получена беднягой Эрлом, Он один занимался сейсморазведкой на Оберре… Он бесследно исчез. Нашли только его трубку и полевую сумку… Наверное, это его сейсмограмма. Да… интересная ситуация… Но одной сейсмограммы еще не достаточно. Не так ли?
— Я скоррелировал ее с данными гравиметрии. Я почти убежден, что Оберра перспективна.
— Все же вы хорошо подумайте, Эндрью…
* * *Мы разбили наш лагерь вблизи стремительной речушки с черной водой. Она напомнила мне мокрый асфальт московских улиц. Прихотливый ленточный извив реки терялся в тростниковых зарослях, в которые вклинивались узкие полосы мангров. Под сетью уродливых воздушных корней и серых присосков лиан пузырилась бело-коричневая пена. Заполненные горячей протухшей водой канавы затянула золотисто-бурая пленка тины. Местами виднелись такыры — участки подсохшей, орнаментированной широкими черными трещинами грязи. Нигде ни травинки. Всюду скользкие холодные грибы, изъязвленные спорами папоротника, лианы и мхи. Золотые, оранжевые, голубоватые, пепельные мхи. Воздух абсолютно неподвижен. Оранжерейный запах, смешанный с запахом клопов. Душная, жаркая сырость. Одежда прилипает к телу, как компресс, и никогда не просыхает. Сигарета гаснет после второй затяжки, то ли оттого, что воздух влажен, то ли оттого, что он напитан углекислотой гниения и распада. Редкие, как у нас глубокой осенью, лакированные жесткие листья покрыты испариной. Капли сталкиваются, словно ртутные шарики, и, сливаясь, струйками сбегают с листа на лист. Ни на минуту не прекращается этот дождь при безоблачном небе. В заполненных влагой дуплах орхидеи — лиловые и нежно-сиреневые, красно-желтые, черные и розовые, белые, с коричневыми крапинками. Удивительная кора мангровых деревьев! Черная, покрытая липкой слизью, источенная улитками и жуками.
Лишь у реки можно дышать свободно. Прохладная, несущая горьковатую свежесть холодных цветов, вырывается она из гнилого сумрака мангров, чтобы исчезнуть в зеленых джунглях болотных трав.
Продираясь сквозь заросли жесткой и режущей травы, спотыкаясь о кочки, проваливаясь в гнилые ямы, мы с Махди выбрались, наконец, к реке.
Если бы не Махди, я бы не мог пройти эти двести шагов от палаток до реки. Махди сам напросился ко мне в отряд, а Пирсон лишь похлопотал за него на маслобойне. Все произошло помимо моей воли. Но я был очень рад, что все сложилось именно так. Махди нес ружья — свое и мое. А я только балансировал руками в воздухе, стараясь сохранить равновесие, или цеплялся за траву, отчего на моих пальцах появились тонкие саднящие порезы. Они долго потом не заживали. И все это пустяки. Я боялся лишь одного — наступить на змею.