— Не знаю.
Он слышал вопрос сквозь ватный туман, и ответил, и повторил:
— Не знаю. Ничего.
Под утро, когда проемы окон проступили легкой, едва уловимой голубизной и вот-вот должен был раздаться сигнал подъема, Мазур вдруг вспрянул, затаил дыхание, но сердце застучало так сильно, что он проклял его стук. Мазур уловил в предрассветной тишине ночи нечто знакомое, но несообразное, не вяжущееся со всем, явно противоречащее известному для него, но в то же время явственное, четкое.
Мазур услышал звук канонады.
Очень, очень далекий, похожий на гром и в то же время непохожий. Стояла ранняя весна. Грома и быть не могло. Взрывные работы? Не похоже. Может, слышится, чудится?
Резким движением Мазур толкнул соседа. А тот спросил:
— Слышишь?
— А ты?
— Я думал, сплю. Проснулся вдруг во сне, а сам сплю.
— Тише.
Звук будто растворился, перестал быть слышимым.
Потом возник опять.
Непонятно почему, но Мазур ощутил: в блоке проснулись почти все. И с каждым мгновением просыпаются все новые узники.
В то утро вошедшие в блок капо были поражены, что не надо поднимать людей дубинками. Они встали сами.
Капо догадывались о многом. Они стали заметно смиреннее.
В то утро, когда узники то и дело останавливались на мгновение, чтобы уловить в тугом воздухе весны звук канонады, многие потеряли жизнь. Эсэсовцы свирепствовали с особенной жестокостью. А узники почти забыли об осторожности.
Но невозможно было понять, почему канонада слышна. Всего день назад польские подпольщики сообщили о взятия Львова. До Освенцима частям Советской Армии оставалось пройти еще много. Намного меньше, чем когда бы то ни было, но еще много. Ждали вечера, чтобы получить хоть какие-нибудь известия.
Сразу после возвращения с работ Мазур бросился разыскивать Гусева, но тот словно сквозь землю провалился.
Только перед самым отбоем Костя-одессит подошел к Мазуру и сказал, чтобы тот прошел к шестнадцатому блоку. Мазур тщательно присматривался ко всем встречным, чтобы не притащить никого «на хвосте». К Гусеву, прогуливающемуся как ни в чем не бывало, Мазур подошел сзади и пристроился сбоку, как бы обгоняя его.
— Товарищи решили как можно скорее выпустить из лагеря группу советских и польских офицеров для связи с польскими партизанами, — сквозь зубы проговорил Саша. — Будь готов.
— Что за стрельба в стороне Малых Татр?
— Толком не известно.
Мазур промолчал.
— Похоже, что карательная экспедиция против партизан.
— Судя по звукам, это перестрелка. И сильная.
— Все может быть.
— А Янек? Ты спрашивал у Янека? — спросил Мазур.
— Совинформбюро ничего не сообщало по этому поводу.
Они разошлись.
С наступлением ночи отдаленный гул канонады словно приблизился, а потом стих. И не возобновлялся.
На другой день капо вымещали злобу за свой испуг.
Погода стояла серая. Ветер, перемешанный с дождем, выдувал из чахоточных остатки жизни. Проблески надежды, мелькнувшие было в душах узников, сделали лагерную обыденщину еще страшнее.
Двое из блока Мазура сами бросились на проволоку.
Через неделю на утреннем аппеле блокфюрер выкрикнул двадцать номеров. Мазур услышал свой, и гусевский, и ситниковский, и громовский.
Мазур шагнул вперед. Сердце екнуло: неужели их действительно переводят в Буну, как обещал сделать Курт?
Потом их построили отдельно.
Смотрели на них с состраданием. Никому еще подобные вызовы не сходили добром.
Конвоир крикнул:
— Форвертс!
Они шли отдельно от других колонн узников, маленькой группой, их повели в сторону Буны.
«Так и есть! Сколько же труда стоило товарищам сделать это!» — подумал Мазур.
Они прошли мимо стоявших у брамы эсэсовцев. Как всегда, Гесс с поднятым воротником шинели находился на шаг впереди остальных. И череп на тулье его фуражки виделся четче и яснее, чем само лицо.
За воротами Мазуру открылся вид всего пространства, занимаемого лагерем, длинные, нескончаемые колонны людей, идущих по дорогам.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Они пробирались на четвереньках. Их руки по локти погружались в жижу отбросов. Они дышали ртами. Так было легче переносить плотный запах.
Стояла темнота. Только у Гусева, двигавшегося первым, изредка вспыхивал фонарик, привязанный на голове веревочкой. Когда вспыхивал фонарик, то становились видны ослизлые стенки бетонной трубы и темная прозелень, свисавшая сверху.
Они пробирались по трубам коллектора к Висле.