Вечером, в половине восьмого, мадам Мегрэ в легком платье в цветах и веселой соломенной шляпке натягивала белые перчатки.
— Ты готов?
— Пошли.
— Ты все еще думаешь об этом молодом человеке?
— Нет.
Было приятно, что Пардоны жили в пяти минутах ходьбы. В окнах верхних этажей отражались лучи заходящего солнца. Улицы пахли нагретой за день пылью. Повсюду еще играли дети, а родители вышли подышать свежим воздухом и расселись на стульях прямо на тротуаре.
— Не спеши.
Он слишком быстро ходил, по ее мнению.
— Ты уверен, что это он купил патроны?
С самого утра у нее была тяжесть на сердце, которая усилилась после разговора Мегрэ о Гастин-Реннете.
— Тебе не кажется, что он покончит жизнь самоубийством?
— Может быть, поговорим о чем-нибудь другом?
— Он так ужасно нервничал. Окурки в пепельнице были совершенно измяты.
Было очень тепло, Мегрэ снял шляпу и нес ее в руках, как горожанин на воскресной прогулке. Они дошли до бульвара Вольтера и на углу площади вошли в дом, где жил Пардон. Старый узкий лифт, как обычно, громко заскрипел, трогаясь с места, и мадам Мегрэ слегка вздрогнула.
— Входите. Муж вернется через несколько минут. Его срочно вызвали к больному, но это в двух шагах отсюда, — приветствовала их мадам Пардон.
Почти каждый раз, когда Мегрэ обедали у Пардона, доктора срочно вызывали к больному.
«Не ждите меня», — говорил он, уходя.
Часто случалось, что гости расходились, так и не дождавшись его возвращения.
Жюссье уже пришел и сидел один в гостиной. Там стоял большой рояль и повсюду лежали вышивки. Через несколько минут вихрем влетел Пардон и сразу же скрылся в глубине кухни.
— Лагранжа еще нет?
Пардон был маленького роста, довольно толстый, с очень большой головой и выпуклыми глазами.
— Погодите, сейчас я угощу вас одной штукой, пальчики оближете.
Доктор любил сюрпризы и всегда удивлял гостей то каким-то необыкновенным вином, то старым ликером: на этот раз он поразил их белым вином Шаранты, которое ему прислал один винодел из Жюнзака.
— Мне не наливайте, — запротестовала мадам Мегрэ, которая пьянела от одной рюмки.
Окна были открыты. Золотистое вечернее небо постепенно темнело. Толпа людей медленно текла по бульвару.
— Интересно, куда девался Лагранж?
— Кто он такой?
— Я когда-то учился с ним вместе в лицее Генриха Четвертого. Если не путаю, ему пришлось уйти, когда мы были в последних классах. Он жил тогда на улице Кювье против Ботаническою сада, а его отец казался мне очень важным господином, потому что он был бароном или выдавал себя за такового. Я давно потерял Лагранжа из виду, уже лет двадцать, а несколько месяцев назад он вдруг вошел в мой кабинет, терпеливо дождавшись очереди в приемной. Я его сразу же узнал.
Пардон взглянул на часы и сверил их со стенными:
— Меня удивляет, что его до сих пор нет… Он так хотел прийти… Ждем еще пять минут, если не появится, сядем за стол без него.
Он снова наполнил стаканы.
Мадам Мегрэ и мадам Пардон упорно молчали. Мадам Пардон была худой, а жена комиссара пухленькой, они отличались одинаковой скромностью и в присутствии мужей неизменно держались в тени. Дамы редко разговаривали во время обеда, но потом уединялись, чтобы пошептаться о своих делах.
У мадам Пардон был очень длинный нос, слишком длинный, к нему приходилось привыкать. Вначале было даже как-то неудобно смотреть ей в лицо. Не из-за этого ли носа, над которым, наверное, смеялись ее школьные подруги, она стала такой скромной и смотрела на своего мужа такими благодарными глазами?
— Держу пари, — говорил Пардон, — что у каждого из здесь присутствующих был в школе товарищ или подруга типа Лагранжа. На двадцать или тридцать мальчиков обязательно найдется хоть один, который в тринадцать лет бывает краснощеким толстяком с толстыми розовыми ногами.
— В нашем классе такой девочкой была я, — сказала мадам Мегрэ.
Но Пардон галантно возразил:
— Девочки почти всегда выравниваются. Частенько бывает, что такие толстушки становятся самыми хорошенькими. Мы прозвали Лагранжа «Бебе-Кадум». Наверное, в те времена во французских школах было много ребят, которых товарищи называли так же. Я был школьником в эпоху, когда все улицы были заклеены рекламами с изображением этого чудовищного младенца.
— Ваш приятель изменился?
— Конечно, пропорции другие. Но он так и остался рыхлым толстячком. Садимся за стол! Тем хуже для него.