Или следует все отрицать? Нет, глупо! Слишком много они знают, да и поймана с поличным. Чего стоит одна расписка рыбака, которую у нее изъяли. Расписка. О, старый дурак был совсем не так глуп, как ей казалось! Да, отпираться не имеет смысла. Искренность, только искренность, вот ее последнее спасение.
С чего она начнет? Конечно, с этой скотины Джеймса. Само собой разумеется, Аннеля не будет рассказывать, что сама предложила американцам свои услуги. Она расскажет иначе: Джеймс негодяй, садист. Он сначала совратил ее, а потом шантажировал, угрожая благополучию ее престарелых родителей.
Затем она выдаст с головой Семенова. Не пожалеет, конечно, и Черняева, этого самодовольного «Короля». Правда, с Черняевым сложнее. Судя по всему — фигура. Она это поняла по ряду намеков. Что ей о нем известно? Мало, до обидного мало! Ведь он до поры до времени не действовал, сидел тихо. Как и она, впрочем. А начали действовать — и попались!
К утру план действий у Пщеглонской созрел полностью. Когда появился Миронов, она встретила его вымученной улыбкой.
— Андрей Иванович, голубчик… Да, простите, можно вас так называть?
— От «голубчика» увольте, — сухо ответил Миронов. — Так что вы хотели?
— Я… я хотела поблагодарить вас. Вы спасли мне жизнь. Ну, а я… я вела себя как дура.
— Я выполнял свой долг. Однако оставим разговоры. Пора ехать.
Несколько часов спустя Миронов и Пщеглонская были в Москве.
Генерал с полчаса расспрашивал Миронова о том, как прошла операция. Потом приказал:
— Займитесь Семеновым — проводите эксперимент. Как Савельев? В Москве?
— Вот-вот должен быть, он вылетел следующим самолетом.
— Черняев, между прочим, здесь, в Москве, в институте судебной психиатрии, — заметил в заключение беседы генерал. — Доставлен сегодня утром. Свяжитесь с руководством института и попросите ускорить экспертизу. Пщеглонскую тоже надо допросить.
А Пщеглонская и не думала запираться. На поставленные вопросы отвечала исчерпывающе, почти без раздумья, сама рассказала об объявлении, о спичечной коробке, о водосточной трубе, о саквояже в аэропорту, под подкладку которого Черняев упрятал микропленку со шпионскими сведениями. Пленку эту, рассказала Пщеглонская, она извлекла, перенесла на спичечную коробку и переправила через Семенова в Москву. Кому — она не знала. Ей известно было только имя Макарова, в адрес которого следовало посылать условные телеграммы.
Занончив допрос, Миронов пригласил Савельева, уже успевшего прилететь. Проинструктировав его, он велел ему ждать в соседнем кабинете, а сам вызвал Семенова.
— Вернемся к вопросу о том, как вы были завербованы гестапо, — начал Миронов. — Только говорите правду.
— Гражданин начальник, — взмолился Семенов, — но я все сказал, Христом-богом клянусь…
Миронов сделал незаметный знак своему помощнику. Тот молча вышел из комнаты.
Прошла минута, другая, дверь в кабинет, спиной к которой сидел Семенов, открылась, и тихо вошел Савельев. Он молча встал рядом с Мироновым. Семенов бросил на вошедшего вопросительный взгляд, затем взглянул снова и вдруг замолк на полуслове. Челюсть его отвисла, в глазах появилось выражение ужаса.
— Что? — прервал тишину Миронов. — Узнали, гражданин Семенов?
— Н-не м-может быть! Он же мертвый, м-мертвый!
— Ага, значит, финку вы держали в левой руке. Можно записывать?
— Пишите, — глухо, прерывающимся голосом сказал Семенов.
Теперь его показания не были похожи на те, что он давал прежде: он не щадил не только других, но и самого себя. Начал с рассказа о том, как по распоряжению Черняева пытался убить Савельева. По его словам, Черняев месяца полтора назад вызвал его в кабинет и сообщил, что, как ему кажется, возле него постоянно кто-то крутится. «Этого типа надо убрать», — коротко приказал он. Черняевым был разработан и план убийства.
Что? «Ферзь»? О «Ферзе» он сказал все, что знал, добавить нечего. Встречалась ли «Ферзь» с Черняевым, была ли с ним знакома? Этого он не знает, но вроде бы нет, не похоже.
Семенов признался, что, очутившись летом 1943 года в плену, в лагере, из страха перед гитлеровцами выдал сначала комиссара своего полка, случайно оказавшегося в том же лагере, а потом уже, по заданию гестапо, стал предавать других. Так и стал он секретным сотрудником гестапо, а затем американской разведки, стал предателем, изменником.
Не хуже Семенова, как узнал Миронов, вел себя и «Турист» — Ричард. Он называл всех и вся. Уже был арестован Макаров и еще один агент «Туриста», о котором тот поспешил сообщить. Большим этот резидент в обличье туриста не располагал. Да, не густо у него было…
Следующим утром Миронов вызвал на допрос Пщеглонскую. Начал он этот раз с вопросов о Черняеве.
— Скажите, — спросил Миронов, — что вам известно о Черняеве? Как, кстати, его кличка? Ах, «Король»? Отлично. Итак, расскажите все, что знаете об этом «Короле»: кто он, откуда?
— К моему глубокому сожалению, почти ничего, если не считать того, что знал о нем почти весь Крайск: один из руководителей номерного строительства. Скажу прямо, я была просто огорошена, когда он предстал передо мной в облике представителя американской разведки.
— Когда это произошло?
— Около полугода назад, в апреле. Встречалась я с ним считанное количество раз, вначале. Затем была намечена система передачи материалов, которые я должна была переправлять в Москву. Этой системой мы в дальнейшем и пользовались. Кто такой Черняев, откуда взялся, я не знаю, но полагаю, что Черняев не подлинная его фамилия.
Допрос был прерван телефонным звонком: требовал Крайск, звонил полковник Скворецкий.
Расспросив Андрея о результатах последних допросов, Кирилл Петрович сказал:
— Теперь слушай наши новости. Появился Корнильев, брат Ольги Николаевны. Вернулся из экспедиции.
— Понятно. Что, алмаатинцы звонили? Они это выяснили?
— Какое там выяснили. Он у них в тамошнем КГБ. Пришел и не уходит. У него, дескать, важное сообщение.
— Что за сообщение?
— А этого никто не знает. Корнильев заявил, что дело касается его сестры, проживавшей в Крайске. Алма-атинские товарищи, памятуя наказ Луганова, расспрашивать Корнильева не стали, а связались с нами.
— Надо же что-то делать, — озадаченно сказал Миронов. — Поручить кому-нибудь там с ним побеседовать.
— Нет, туда уже вылетел Луганов. Как побеседует с Корнильевым, будет звонить тебе.
ГЛАВА 27
Луганов напомнил о себе день спустя, самым неожиданным образом. В разгар рабочего дня Миронова оторвал от дел телефонный звонок.
— Андрей Иванович, — послышался знакомый голос, — Это я, Луганов. Звоню с аэродрома.
— Ты же должен быть в Алма-Ате?
— А я и был в Алма-Ате, а теперь здесь, в Москве, на аэродроме. Через часа полтора доберусь до тебя, тогда все поймешь. Я тебе зачем звоню? Ты пропуск закажи, два пропуска — мне и Корнильеву.
— Корнильеву? Георгию Николаевичу?
— А кому же еще? Конечно, Георгию Николаевичу, брату Ольги Николаевны. Он здесь, со мной.
— Хорошо, — сказал Миронов. — Пропуска сейчас закажу.
Прошло немногим больше часа, и Луганов с Корнильевым вошли в кабинет Миронова. Достаточно было одного взгляда на Корнильева, чтобы понять, что человек это волевой, мужественный, много повидавший.
— Что, Георгий Николаевич, — спросил Миронов, когда они были представлены друг другу, — прямо из экспедиции?
— Да, — заметно волнуясь, сказал Корнильев, — только вы извините меня, я не хотел бы отвлекаться. Речь идет об Ольге, моей сестре…
— Понимаю, — настораживаясь, сказал Миронов. — Понимаю. Слушаю вас.
— Мне известно, — все больше волнуясь, продолжал Корнильев, — что Ольгу принимают за предательницу, шпионку. Это недоразумение, чудовищное недоразумение! Ольга всегда, всю жизнь была человеком честным, порядочным. Она бывала порой горяча, невыдержанна, могла ошибиться, но человек она чистый, головой ручаюсь.