Доктор предполагал, что Лагранж уже находился здесь, в полиции.
— Он все еще дома, в собственной постели.
— И ничего не знает?
— Он не знает, что мы обнаружили труп.
— Что вы собираетесь делать?
— Отправиться к нему вместе с вами, если вы согласны составить мне компанию. Вы испытываете к нему дружеские чувства?
Пардон помолчал, а потом ответил с большой искренностью:
— Нет!
— Чувство симпатии?
— Скажем, жалости. Мне не доставило никакой радости увидеть его у себя в кабинете. Скорее, я почувствовал некоторую неловкость, как всегда в присутствии слабых людей. Но я не могу забыть, что он совершенно один воспитывал троих детей, не могу забыть, как дрожал его голос, когда он говорил о своем младшем сыне.
— Показная чувствительность?
— Я тоже так думал сначала. Я не люблю мужчин, которые плачут.
— А он плакал в вашем присутствии?
— Да. В частности, в тот день, когда от него ушла дочь, даже не оставив адреса.
— Я ее видел.
— Что она говорила?
— Ничего. Она-то не плакала, эта девица!.. Вы идете со мной?
— Я думаю, что это затянется.
— Возможно.
— Тогда, с вашего разрешения, я позвоню жене.
Было уже совсем темно, когда они садились в одну из полицейских машин. Всю дорогу молчали: оба были погружены в свои мысли, и оба опасались сцены, которая должна была произойти.
— Остановишься на углу, — сказал Мегрэ шоферу.
Напротив дома за номером 37-6 он увидел инспектора Жанвье.
— А где твой напарник?
— Для предосторожности я его отправил во двор.
— А консьержка?
— Не обращает на нас никакого внимания.
Мегрэ позвонил, пропуская Пардона вперед. В швейцарской было темно. Консьержка не окликнула их, но комиссару показалось, что за стеклом белело ее лицо.
Наверху, на четвертом этаже, в одном из окон горел свет.
— Подымемся…
Он постучал, света, на лестнице не было, и он не мог в темноте нащупать кнопку звонка. Ждать им пришлось гораздо меньше, чем утром, чей-то голос спросил:
— Кто там?
— Комиссар Мегрэ.
— Простите, одну минутку…
Лагранж, по-видимому, надевал халат. Руки у него, наверное, дрожали, так как он с трудом повернул ключ в замке.
— Вы нашли Алэна?
В полумраке лестницы он заметил доктора, и лицо его сразу изменилось, стало еще бледнее, чем обычно. Он стоял неподвижно, не зная, что ему дальше делать, что говорить.
— Вы разрешите нам войти?
Мегрэ втянул носом воздух, чувствуя знакомый запах горелой бумаги. Щетина на лице Лагранжа отросла еще больше, а мешки под глазами набухли и потемнели.
— Принимая во внимание состояние вашего здоровья, — сказал, наконец, комиссар, — я не хотел являться к вам без врача. Доктор Пардон был так любезен, что согласился меня сопровождать. Надеюсь, вы не возражаете, если он вас осмотрит?
— Он осматривал меня сегодня утром. Он знает, что я болен.
— Если вы ляжете в постель, он вас снова осмотрит.
Лагранж хотел возразить, это было видно по его лицу, потом, казалось, покорился, вошел в спальню, снял халат и улегся в постель.
— Откройте грудь, — мягко сказал Пардон.
Пока доктор выслушивал Лагранжа, он все время пристально смотрел на потолок. Мегрэ прохаживался по комнате. У камина, завешенного черной шторкой, он остановился, приподнял шторку и увидел за ней пепел от сожженных бумаг, который предусмотрительно с помощью каминных щипцов был превращен в пыль.
Время от времени Пардон привычно бормотал:
— Повернитесь… Дышите… Дышите глубже… Покашляйте…
Недалеко от кровати находилась дверь, комиссар толкнул ее и вошел в комнату, которая, по-видимому, раньше принадлежала кому-нибудь из детей. В ней стояла железная кровать без матраца. Он повернул выключатель. Комната оказалась чем-то вроде склада ненужных вещей. В одном из углов лежала груда разрозненных журналов, старых учебников без обложек, саквояж, покрытый пылью. Направо под окном часть пола казалась более светлой, отпечаток имел форму чемодана, найденного на Северном вокзале.
Когда Мегрэ вернулся в соседнюю комнату, Пардон стоял у постели с озабоченным видом.
— Ну, как?
Доктор ответив не сразу, избегая взгляда Лагранжа.
— Честно говоря, я считаю, что он в состоянии отвечать на ваши вопросы.
— Вы слышите, Лагранж?
Лагранж молча переводил взгляд с одного на другого. У него были жалкие глаза — как у раненого животного, которое смотрит на склонившихся над ним людей, пытаясь понять, что они станут делать.
— Вы знаете, почему я здесь?
Лагранж, по-видимому, принял решение — он продолжал молчать, и лицо его оставалось неподвижным.
— Признайтесь, что вы прекрасно понимаете причину моего прихода, что вы ждали этого с самого утра и больны от страха.
Пардон сел в угол, положив локоть на спинку стула и опершись подбородком на руку.
— Мы нашли чемодан.
Ничего не произошло, и Мегрэ мог бы даже поклясться, что выражение глаз Лагранжа не изменилось.
— Я не утверждаю, что именно вы убили Андрэ Дельтеля. Возможно даже, что вы невиновны в этом преступлении. Мне неизвестно — я в этом признаюсь, — что здесь произошло, но я абсолютно уверен, что именно вы отвезли чемодан, в котором находился труп, сдали его в камеру хранения. В ваших собственных интересах будет лучше, если вы признаетесь.
Никакого ответа, полная неподвижность.
— Я готов верить в то, что вы действительно больны, что напряжение и волнения вчерашнего вечера вас потрясли. Тем более оснований сказать мне всю правду.
Лагранж закрыл глаза, снова открыл их, но его губы даже не шевельнулись.
— Ваш сын скрывается. Если это он убил Дельтеля, то мы в самое ближайшее время схватим его, ваше молчание ему не поможет. Если он невиновен, то для его же безопасности мы должны знать об этом. Он вооружен. Полиция предупреждена.
Мегрэ приблизился к кровати, может быть, даже не отдавая себе отчета, склонился над ней, и губы Лагранжа зашевелились, он что-то пробормотал.
— Что вы сказали?
— Не бейте меня! Вы не имеете права меня бить!
— Я не собираюсь этого делать, вы же знаете, что это неправда.
— Не бейте меня… не бей…
Лагранж вдруг откинул одеяло, заметался, делая вид, что отбивается от нападающего на него человека.
— Я не хочу… Я не хочу, чтобы вы меня били…
Это было отвратительное, тягостное зрелище. Мегрэ посмотрел на Пардона, но что мог посоветовать ему врач?
— Послушайте, Лагранж. Вы же в здравом уме. Вы не ребенок. Вы меня прекрасно понимаете. И совсем недавно вы были вполне здоровы, потому что у вас хватило сил сжечь компрометирующие вас документы…
Короткая передышка, как будто человек набирается сил, и снова:
— Ко мне! На помощь! Меня бьют!.. Я не хочу, чтобы меня били… Пустите меня…
Мегрэ схватил его за кисть руки.
— Вы кончили или еще нет?
— Нет! Нет! Нет!
— Замолчите наконец!
Пардон встал и подошел к постели, устремив на больного проницательный взгляд.
— Я не хочу… Оставьте меня… Я подыму весь дом… Я им скажу…
Пардон прошептал на ухо. Мегрэ:
— Вы ничего из него больше не вытянете.
Как только его оставили, Лагранж сразу замолчал и снова погрузился в неподвижность.
Мегрэ и Пардон отошли в угол.
— Вы считаете, что он действительно ненормален?
— Абсолютно в этом не уверен.
— Но это возможно?
— Это всегда возможно. Нужно установить за ним наблюдение…
Лагранж слегка повернул голову, чтобы не потерять их из виду, было ясно, что он слушает и, должно быть, понял последние слова. Теперь он выглядел успокоенным.
Мегрэ вернулся к нему, чувствуя страшную усталость.
— Прежде чем вы примете окончательное решение, Лагранж, я должен вас кое о чем предупредить. У меня на руках ордер о вашем аресте. Внизу ждут два моих агента. Если вы не дадите исчерпывающий ответ на мой вопрос, они увезут вас в тюремную больницу.