— Ну это не от облучения.
— Вы уверены? Вы жизнь этих долгожителей исследовали? Заметьте, между прочим, кузнецы по всем правилам должны жить недолго, профессия вредная. А они живут дольше всех. Почему? А у огня. А огонь, он тоже, знаете… Ведь в степи, в лесу, у костра… как у моря вот в такой час: и оторваться не можешь, и в сердце раздумье.
Мы снова смолкли и уставились в парной, дышащий тайной залив, а потом стали смотреть дальше — в открытое море.
Всходила полная багряная луна. Всходила она медленно, кособочась от усилий, и было в ее заспанном лике что-то необыкновенно привлекательное, домашнее.
Море зарозовело, и тут небо над Таганрогом опять заиграло огненными бликами, быстрыми и тревожными: мартеновские печи выдавали плавку.
Багровые лунные отсветы и блики живого металла переливались на морской глади, тревожа сердце, поднимая в нем что-то забытое, деятельное, как будто вернулась молодость: хотелось выкинуть что-нибудь хлесткое, над чем можно будет посмеяться. И старик действительно рассмеялся.
— Нет, правы ученые, совершенно правы! Есть в нас какая-то особенная память. Должно быть, и в самом деле память клеток. Но, думается мне… Одним словом, если севрюги и осетры выставляли свои носы, чтобы хлебнуть нашего прокаленного воздуха, то ведь видели же они и эту луну, и наше солнце? Ведь они же зрячие. И уж если есть в наших клетках память моря и огня, то есть и память луны, память солнца, память звезд. Как вы думаете, есть? Понимаете, не в сознании, а в клетках!
— Должна быть. Ведь и луна, и солнце, и звезды всегда висели над всем живым и обязательно влияли на них. Потом, хотим мы того или не хотим, но ведь из космоса постоянно пробиваются к нам всевозможные излучения, и, вероятно, какие-то из них тоже влияют на нас. Но как — мы еще не знаем. И наконец…
Я осекся. Старик явно не слушал. Он тихонько и счастливо смеялся.
— Память клеток… Прав писатель Ефремов: есть она в человеке. Но не помешает нам она в межзвездных путешествиях! Наоборот! Именно память клеток толкает нас ввысь, к звездам. Ведь если севрюги, понимаете, самые старые рыбы на Земле, рвались вверх, к Солнцу, то что говорить о человеке? Как же должен рваться человек! Ведь в его клетках память и амеб, и севрюг, и птиц, и летчиков, и космонавтов. И все они рвались к Солнцу, к звездам. Вот потому и я думаю — память человеческих клеток не только не будет мешать в космических полетах, а, наоборот, поведет людей туда, где не бывала даже их мечта. И это незнаемое, но угадываемое будет прекрасно.
Старик торжествующе смолк, а я облегченно рассмеялся и подумал, что мы излишне часто непривычные мысли, всплески неясных чувств принимаем за опасное отклонение от нормы, забывая, что, может быть, как раз в них и есть будущее.
Теодор Томас СЛОМАННАЯ ЛИНЕЙКА Фантастический рассказ
Логарифмическая линейка сломалась пополам под пальцами Картера. Он уронил обломки на стол и, подняв голову, встретился глазами с Сесилом Харди. Картер сказал:
— Я так хочу этого, Сесил, я так хочу!
Двигались только его губы. Зубы оставались стиснутыми, Харди медленно наклонил голову.
— Я знаю, Уолтер. Я понимаю тебя.
— Понимаешь?
Картер поднялся и склонился над готовальней. Он стоял спиной к Харди.
— Понимаешь? Я растил его чуть ли не с пеленок. Я сделал из него человека. Я сделал из него самого лучшего человека, который когда-либо учился в Академии. Я видел, на что он способен, и потому я отдал ему все, что у меня было, и он впитал это, как губка. Дальний Космос у него в крови. Он… — Картер замолчал, потом добавил: — Если бы молодой Уолт не погиб, он бы стал таким же, как Лайтнер. Понимаешь теперь, каково мне?
Харди поднялся со стула и положил руку на плечо Картеру. Он повернул его к себе лицом и сказал:
— Я знал об этом все эти годы, Уолтер.
Стальная пружина, казалось заключенная в спине Картера, ослабла.