— Партизан?
— …Заглянул, — повторила старуха, укоризненно прикрыв глаза, и на миг стала похожа на спящую курицу. Андрею даже показалось, что ей плохо стало, но веки снова поднялись, сморщенное лицо будто постарело. — Постоял, посмотрел… видно, знал этот схрон. Так чудно посмотрел, с усмешкой, а губы сжаты, у меня сердце упало… А он говорит: «Это, пани, партизанская явка, для особых заданий, и никто об ей не должон прознать… Наткнутся немцы на вас, а вы меня видели. Сама понимаешь, война, суровые ее законы…» И рука вроде бы автомат колыхнула, сжалась. Бухнулась я ему в ноги: «Родненький, дай спокойно умереть». Молю его, а Владек мой в горячке бредит… Я ведь его маленьким знала, петушками дарувала…
— Владека?
Она будто споткнулась на слове — проговорилась, глаза у нее стали круглыми, но Андрей сделал вид, что не заметил, лишь спросил, что такое петушки…
— То леденцы, конфеты, я сама варила… Ага! Ну и уговорила, понимаете, уговорила парня! Улыбнулся, оттаял. «А может, — говорит, — и к лучшему, что вы здесь». Сказал, как вслух подумал. И еще оставил нам консервов, хватило их, пяти банок сала, до самой весны… Сказал, когда уходил: «Ладно, я вас сейчас выручу, мало ли что, гора с горой не сходится… Но гляди, убивать будут — обо мне ни слова. Кому скажешь — узнаю…» Так никому и не сказала.
— И мужу?
— И ему… — Она снисходительно покивала. — С этим не шуткуют. Только как-то вернулись мы с грибного места, а в углу дерн снят и пустая яма. Владек заполошился, что, в чем дело? Защелку в руках вертит… Ну, такую, вроде от сундука, видно, оторвалась. А я его успокоила: «Может, — говорю, — тайник чей-то, и хорошо, что нас не было». А сама думаю — надо тикать с этого места. Пока лето — найдем себе другое… Так и ушли.
— Ну, что ж, видно, благородный малый, этот человек, — сказал Андрей. — Кто же он?
— Що? А… да, да… Нет! Вы же дали слово!
— Чего ж вы сейчас-то боитесь? — Старуха молчала, опустив голову. — А если это худой человек, если не свой? Враг? И он среди нас, чем это может кончиться для многих? Что он замыслил с продажей золота, неизвестно. Подумайте об этом.
Она затрясла головой, не сводя с Андрея расширенных глаз, и снова заплакала, уткнув лицо в ладони.
И сколько он ее ни уговаривал, как ни доказывал, молчала. Он понял, что сейчас ничего не добьется. Впервые в жизни он встретил человека, которым владел беспросветный страх, здесь таилась иная, незнакомая ему жизнь, иные законы, отношения.
— Вы сказали ему, что я знаю о золоте?
— Да…
— И что придете ко мне?
— Нет, нет… — И, словно вспомнив о чем-то, вздрогнула, заторопилась. — Я побегу, надо мне, а то опоздаю…
— Подумайте о моих словах. Завтра загляну к вам. И ничего не бойтесь. Здесь сейчас наши, Советская власть, мы вас в обиду не дадим…
Оставшись один, он постоял, размышляя обо всем услышанном. Затем вышел на крыльцо. Фурманихи уже не было видно. Лишь удаляющийся скрип шагов обозначил кого-то в ночи… Потом все стихло. Вдруг почудилось, будто справа, у сараев, мелькнула тень, донесся шорох я словно бы легкий вздох. Видно, в стайке завозилась корова.
— Кто на посту?
— Лахно, — раздалось с другой стороны, от машины.
— Как дела?
— Все тихо. Полчаса осталось. Морозина прямо сибирская. Жмет.
Андрей невольно улыбнулся, все еще ощущая смутную тревогу.
— Откуда знаешь, что полчаса?
— Дак хожу вдоль бараков — один конец пять минут. Двадцать концов сделал.
— Подойди-ка.
— Есть…
Грузная фигура Лахно выросла у крыльца.
— Старуха домой прошла? Фурманиха?
— Не видел…
— А к хутору, по тропке никто не спускался?… — Ему при шла мысль, что неплохо бы проследить за хозяйкой, куда это она торопилась. В том, что человек, о котором шла речь, живет где-то здесь, — сомнений не было.
— Оттуда будто кто проскочил, на завод, видать. С полчаса назад.
— Женщина?
— Вроде мужик…
И снова из тьмы донесся не то стон, не то вздох.
— Давай-ка пройдись вдоль сараев, только быстро. А я с этого краю…
Он заспешил вдоль порядка и замер, услышав резкий возглас Лахно.
— Лейтенант!
Еще не осознав, в чем дело, но уже предчувствуя беду, кинулся на зов.