А когда пришли гитлеровцы, фельдшер выдал их всех, всю семью. Донес, что они связаны с подпольем. Один только муж спасся случайно…
Женщина умолкла.
— У него совсем никого не осталось? — понизив голос, спросил Левандовский.
— Никого.
— Даже знакомых?
— Старых знакомых не было. Да и новых тоже. Он ни с кем не встречался, мы никуда не ходили…
— Никуда? Никаких знакомых? Ни одной фамилии не можете назвать? — удивился поручик, однако она упорно стояла на своем. Ни с кем у них не было ничего общего. Разве что у него с товарищами по работе, но она к этому непричастна…
Женщина явно отстранялась от убитого. Казалось, сейчас она озабочена главным образом тем, чтобы ее не тревожили в связи с этим таинственным, запутанным делом. Ей нужен покой, и она его защищает. А может быть, попросту что-нибудь скрывает? У Левандовского возникла и такая мысль.
Чтобы избежать формального обыска, он попросил разрешения просмотреть бумаги, оставшиеся после убитого.
— У меня нет ключа, — заявила женщина. — Ключ от своего ящика он всегда носил с собой.
Поручик вынул из кармана связку ключей в металлическом чехле.
— Который?
Она сама подобрала ключ. Бумаг в ящике было немного. Но и не так уж мало. Перебирая их, равнодушно откладывал в сторону и договоры о найме квартиры, квитанции об уплате за услуги, школьные свидетельства дочери, хранившиеся в плотном конверте, редкие письма от жены, написанные, когда она уезжала отдыхать. Левандовский потерял было надежду, что найдет что-нибудь, что сможет стать путеводной нитью. Как вдруг на самом дне ящика он наткнулся на простой белый, слегка пожелтевший конверт, в котором лежала книжечка. Это была немецкая «кеннкарте», гитлеровское удостоверение личности периода оккупации. Три серые странички. Имя, фамилия: Анджей Кошух. Дата рождения та же, что в паспорте: 1915 год. Место рождения, выдачи документа и жительства Анджея Кошуха одно и тоже — город Б.
Город Б.! Левандовский хорошо знал географию страны, даже довоенную. Ведь столько довоенных драм и дел перенеслось в наше время, и их финал разыгрывается теперь в милицейских расследованиях и документах! Б. — маленький городок, где наверняка все друг друга знали! Сколько людей еще помнит, что происходило до войны в маленьком городке? Где эти люди сейчас? Первый след прошлого — «кеннкарте» — Левандовский спрятал в карман.
* * *Первый след! Но с кем потом ни беседовал поручик, никто не помог ему. После каждого разговора он долго всматривался в снимок на оккупационном документе. Лицо было моложе на двадцать, а то и больше лет по сравнению с тем, которое он увидел в номере гостиницы «Сьвит», а волосы — точно такие же. Точно так же причесаны, такие же густые и на снимке времен оккупации, и на снимке в паспорте, и в парике, хотя и сделанном заново театральным парикмахером, однако, по желанию Кошуха в точности воспроизводящем старый парик. «Итак, можно предполагать, — рассуждал Левандовский, — что уже тогда Кошух с помощью парика изменял свою внешность. Кто знал его настоящее лицо? Кто, кроме убийцы?»
Среди служащих дирекции машиностроительного завода поручик не нашел такого человека.
Начальник отдела, в котором работал Кошух, отзывался о нем очень положительно: незаметный, тихий, спокойный, очень добросовестный работник, выполнявший все задания. Левандовский без труда расшифровывал подтекст такой прекрасной характеристики: Кошух умел слушать, а возражения, если они у него возникали, держать при себе. Сослуживцы были крайне изумлены. Конфликт, достигший такой остроты, разрешившийся убийством, абсолютно не подходил, на их взгляд, к тому Анджею Кошуху, с которым они проработали много лет. Кошух мог погибнуть от несчастного случая — это вполне естественно, но что Кошух восстановил кого-то против себя — это не укладывалось в их сознании. Поручик расспрашивал ближайших сослуживцев убитого, с которыми он годами сидел в одной комнате, пока не перебрался, незадолго до автомобильной катастрофы, в маленький собственный кабинет, поскольку его повысили в должности. В ящиках письменного стола Кошуха не было ничего заслуживающего внимания. «О чем вы с ним разговаривали?» О жене, о дочери, о повседневных делах, о новом фильме или заметке, прочитанной в газете, — неизменно повторялись все те же варианты. Кошух не сплетничал, не интересовался личной жизнью сослуживцев. Порой они даже удивлялись и за глаза называли его бирюком. А дома? Дома никто у него не бывал. «Его жена дорого берет, такая портниха нам не по карману», — с оттенком обиды и зависти говорили сослуживцы. Сам он, однако, не был элегантным мужчиной и выглядел как старый холостяк. Кошух вносил свою долю, когда они покупали друг другу подарки на день рождения, но домой он никогда ни к кому не ходил. Иной раз, правда, забегал в соседний бар выпить кружку пива. Есть несколько человек, с которыми он пил пиво. Левандовский разыскал их. Все они были сослуживцами Кошуха, но ни один не считал себя его приятелем. «О чем он с вами разговаривал?» — нетерпеливо допытывался поручик. Те только разводили руками. О чем говорят за кружкой пива? О женщинах… И Кошух, бывало, расскажет, как все, про свои успехи по этой части С кем он был в интимных отношениях? «Джентльмен не скажет с кем», — смеялись мужчины. Конечно, не только о женщинах шел разговор. Говорили и о международном положении, и о правительстве, ругали немцев… Как все, так и мы. Ничего больше Левандовскому не удалось от них добиться. Круг замыкался, все сходились на одном: молчалив, нелюдим. Он никому не делал подлостей, напротив, всегда помогал другим, никому не становился поперек дороги. Один из любителей пива выразился образно: «Он гнулся, как тростник, каждому поддакивал, никому не противоречил». «Уж слишком он был вежливый, до приторности! — сообщила Левандовскому сослуживица Кошуха, сидевшая с ним когда-то в одной комнате. — Мужчине положено иметь определенный взгляд на вещи, прикрикнуть, когда потребуется, настаивать на своем. А этот… Если нам случалось поссориться, он никогда не вставал на чью-либо сторону. И только улыбался, когда я говорила, что у него нет собственного мнения даже о погоде. Просто невозможно себе представить, что такого человека убили!»