Штырь выхватил у Граммофона яблоко.
— Санечка, я тебе сейчас по рукам надаю. Кто тебе раз решил есть немытые фрукты?
Пашка усмехнулся — веселые ребята.
В это время откуда-то из толпы вынырнул милиционер. Глаза его блуждали, отыскивая кого-то в людской толпе. Штырь тут же подлетел к нему.
— Товарищ Вородько! Рад приветствовать вас. Ищете кого? Ай-ай, неужели потеряли ребеночка?
Милиционер недоуменно посмотрел на Штыря.
— А, это ты, Авдеев? Шляешься все? Ладно, топай, не до тебя.
— Разрешите угостить вас? Из своего сада. — И Штырь сунул милиционеру яблоко.
Тот хотел было отказаться, но в это время он, видимо, заметил, кого искал, и с машинально зажатым в кулаке яблоком снова нырнул в толпу.
Граммофон и Пашка засмеялись, а Штырь, продолжая паясничать, послал вслед милиционеру воздушный поцелуй.
— Это кто, знакомый? — полюбопытствовал Пашка.
— Друг детства и буйного отрочества, — ответил Штырь и подмигнул Граммофону.
Пивная находилась в дальнем углу базара. Пробираться к ней надо было мимо пустых бочек, пропахших квашеной капустой, мимо телег, запряженных унылыми битюгами.
Подойдя к выходу, Штырь деловито распорядился:
— Саня, мостырь бутылку. Я очередь займу.
Минут через десять на столе уже стояла бутылка водки, кружки с пивом, в тарелках дымились сосиски.
— Давайте за встречу, — нетерпеливо раскупоривая бутылку, предложил Граммофон.
Пашка покосился на табличку: «Приносить и распивать спиртные напитки запрещается». Штырь перехватил его взгляд.
— Да ты не дрейфь, моряк называется!
— С чего ты взял? — молодцевато ответил Пашка.
— Во, я и говорю — настоящий моряк ничего не боится.
Когда закончили бутылку, а Граммофон выдал с десяток анекдотов, Штырь подтолкнул Пашку.
— Ну а ты чего молчишь, рассказал бы о своем плавании.
Пашка хотел было загнуть о дальних морях и странах, но, встретившись с насмешливым взглядом Штыря, осекся.
— Чего тут рассказывать? В эту навигацию только по Днепру мотаемся.
— А что возите?
— Так, всякую дребедень для нового комбината.
— Интересно, — вставил Граммофон и тут же получил пинок по ноге от Штыря.
— А когда еще к нам завернете?
— Наверное, дней через пять. Целые сутки будем стоять у вас. Тоска.
Граммофон и Штырь переглянулись.
— Полными придете?
— Полными, — кивнул Пашка.
Граммофон почесал пятерней шею.
— Э, робя, может, еще того?
Пашка хотел было отказаться, но потом решил не ронять достоинство морского волка и достал из кармана мятую трешку.
— Убери, — запротестовал Штырь. — Так не годится. Ты наш гость. — И он сунул деньги Пашке в карман.
Когда Граммофон ушел за новой бутылкой, Штырь огляделся по сторонам и, обняв Пашку одной рукой, полушепотом спросил:
— Хочешь заработать?
— Смотря что.
— Ну, конечно, не срок. В общем, такое дело. — Штырь окинул оценивающим взглядом Пашку. — Есть у меня один друг. За большие деньги он купит несколько ящиков с теми железяками, что вы привозите для комбината. Не дрейфь, дело выигрышное. Ты попросишься, чтобы тебя поставили ночью дежурить на барже. Мы подъедем на катере, возьмем ящики — и порядок. Все будет без пыли и шума. Идет?
Пашка помутневшим взглядом покосился на Штыря.
— Ты что, на кражу меня толкаешь?
— Какая кража? — всплеснул руками Штырь. — Смех один. Подумаешь, несколько ящиков. Государство не обеднеет. А друг мой спасибо скажет и отблагодарит. Так как же?
— Надо подумать.
Вернулся Граммофон.
— Согласился?
— А чего не согласиться? — ответил за Пашку Штырь. — Дело кондовое наклевывается.
— Я еще не решил, — упрямо сказал Пашка.
— Дашь ответ, как вернешься. А мы с Саней встретим тебя на пристани.
Граммофон разлил по кружкам водку.
— За удачу. — И, скосив глаза на Пашку, добавил: — А ты, матросик, смотри не трепани языком, а то и занозу в бок недолго получить.
— Запугиваешь? — Пашка сжал зубы, сунул правую руку в карман. Глаза его сузились и налились злостью.
— Но-но, детки, не бузите, — вмешался Штырь. — Наш Саня человек большой доброты, но шутит всегда неудачно.
Утром Пашку растолкал Сазонов. Чертовски болела голова, а во рту все пересохло.
— Ну, Паш, ты даешь, — усмехнулся Володька. — Где так вчера накачался? Мы с ребятами еле затащили тебя в кубрик. Хорошо, никто из начальства не видел.
Пашка неопределенно махнул рукой.
III
Старую дворнягу пристрелили на рассвете. Эхо неслось по выстывшим плавням, разрывая тишину. Потом оно смолкло, застряв где-то в сыром вязком тумане. Затихла и дворняга на речном косогоре, откинув на лапу простреленную голову.
Утром сторож с пристани принес на «Быстрый» щенка и сказал, что пристрелить дворнягу ему приказало начальство.
Собака, дескать, была никудышная и чем-то болела, один вред от нее.
Щенка сторож нашел в норе над речным обрывом. Еще четверо его братьев и сестер околели два дня назад. И дворняга выла всю ночь на луну за старой пристанью.
Капитан разрешил оставить щенка на буксире. Тут же кто-то из команды дал ему кличку — Листок.
Мордочка у щенка была острая и сердитая. Темно-серая шерстка на спине чуть лоснилась, а хвост завивался колечком. Он совсем не был похож на свою мать.
Листок быстро освоился на палубе. Правда, в руки сперва никому не давался, и, если кто-то из матросов пытался взять его, он ловко увертывался и убегал на корму. Там он прятался под выцветшим брезентом. Дико, по-лесному, блестели оттуда его зеленые глаза. Щенок, наверное, тосковал по матери, ее ласке и теплу.
Володька Сазонов принес ему с камбуза молоко, но он только шлепнул несколько раз языком и отошел в сторону. Потом, недовольно фыркая, Листок облизал испачканный в молоке нос.
Сазонов резким движением схватил щенка. Листок забился в сильных руках с таким отчаянием, что Володьке показалось, будто он держит мягкую заводную игрушку.
Володька отпустил щенка на палубу и сунул ему в рот кусочек сахара. Листок выронил сахар, но, подумав, обнюхал, осторожно взял в рот и старательно захрустел. Покончив с лакомством, он облизнулся и некоторое время выжидательно смотрел то на Сазонова, то на Егорыча.
Но у Володьки начиналась вахта, и он, помахав щенку рукой, отправился в рулевую рубку. Листок сделал за ним несколько неуверенных шажков, потом вдруг резко повернулся и побежал в обратную сторону, к облюбованному месту под брезентом. До самого вечера Листок не показывался оттуда.
Из-за дальнего острова как-то спешно вынырнул месяц. Озарил речку мутным зеленоватым светом.
Пашка, закончив ужинать, собрался было спуститься в кубрик почитать перед сном, как вдруг услышал на корме шорох. Сделав несколько шагов, он увидел щенка, играющего краем брезента.
Пашка подошел поближе и, усевшись на ящик с песком, поманил щенка. Листок не заставил себя долго ждать. Пашка взял его на руки. Щенок вытянулся во всю длину, заслоняя лапами глаза от лунного света. Пашке хорошо чувствовалась его пушистая теплота и в ней маленькая незащищенная жизнь. Он погладил щенка, и Листок, уткнувшись в его руку, доверчиво лизнул шершавую ладонь. Потом, глубоко и протяжно вздохнув, закрыл глаза.
Щербатый и уже выцветший рог месяца уплывал на покой к лесу. Осенняя тишь баюкала в росных лугах далекие огни деревень. Спало заречье предзоревым сном, и лишь одинокий перепел, затерявшийся в темных лугах, кого-то звал и звал.
Пашка читал раньше, что собаки не различают цвета, но сейчас ему казалось, что Листок видит зеленые теплые сны прошедшего лета.
IV
Проснувшись, Пашка вначале не мог сообразить, почему так тихо. Потом вспомнил — команда отдыхает.