— Ваша школа, дорогой Рой.
— А забавно, черт возьми! — Дженкинс хлопнул себя по бокам. — Мы здесь оба инкогнито.
— Что ж здесь забавного, милорд, — ведь это наши неизменные амплуа?
Проворно сунув пальчики за отворот-рукава сутаны, Мадлен быстро вытащила сложенную бумажку — протянула Дженкинсу.
В каюте зелеными переливами играл утренний свет. Одна за другой срывались и угасали вызревшие за ночь звезды. Отлетающая темнота желтилась редкими огоньками шведских кораблей.
— Я уже в четвертой роли, сэр, — недовольно сказала Мадлен.
— Увы, такова судьба прекрасной Франции… — глаза Дженкинса стали печальными: играл ли, расчувствовался ли всерьез — не понять.
Но в душе он был доволен Мадлен. Вначале через ее посредство удалось сильно натянуть отношения царевича Алексея с отцом. Следующие две роли были довольно серенькими: выполняла в Париже щекотливые поручения английского посланника и путешествовала по Голштинии, собирая сведения об отношениях епископа-регента с Петром. Теперь пронырливая красавица стала протестантским проповедником на кораблях шведской эскадры.
— Ласкаюсь надеждой, — примирительно улыбнулся он, — это поручение будет для вас последним.
— Кто знает? — Красавица села в кресло. От длинных опущенных ресниц на щеки пали резкие полукружья теней.
— Вы стали невнимательны к чужим мнениям, — недовольно заметил Дженкинс.
Мадлен мило и совсем простодушно рассмеялась.
— Послушайте пасторскую речь, с которой я обращусь к русским, как только шведы высадятся на их земле.
Недовольство, досада — все было привычно забрано под маску легкомыслия и веселости.
— О православные! — гортанным смешком залилась Мадлен. — Зачем вам гавани на чужих морях? Не проще ли сбывать свои товары заморским купцам? О россияне, глас божий вопиет во гневе: походы Петра на запад дерзновенны, се святотатство! Обратите свои взоры на восток…
— Туда нельзя! — встрепенулся Дженкинс.
— Почему? — притворно удивилась Мадлен. — Ах да! Там Индия…
Дженкинс промолчал и пожевал бескровными губами. Наморщив лоб, сухо сообщил:
— Русские уже в Хиве. Кто из нас быстрее двинется в глубь Азии — неизвестно. Посему не следует торопить Россию на восток. Прошу замечание принять всерьез.
— Тогда я провозглашу иначе: «О верующие! Дома лучше всего. Дома и солома съедома, как говорит ваш государь царевич Алексей…»
Дженкинс нетерпеливо вскинул сухую руку.
— Манифест никуда не годится! К обращению надо готовиться всерьез. — Постучал пальцем по вынутой бумажке, глянул пронизывающе. — Здесь все подробно? Ведь мне придется писать королю.
Мадлен молча кивнула, остановив на патроне большие печальные глаза. Добродушие и наигранная веселость отошли сразу.
Вернулся Ватранг — углубленный в себя, подошел к столу с картой.
Без доклада вахтенного офицера и без стука быстро вошел шаутбейнахт Эреншильд, дверь каюты открыл резко, не церемонясь — спешил. Взглянул на дипломата и пастора, поприветствовал их одним кивком тщательно причесанной головы.
Адмирал выпрямился, немного смущенный, выдержал паузу.
— Господа! Петр находится на Ганге-удд! — мятым голосом пробрюзжал он. Покашливая и борясь с тугой спазмой в горле, окинул благодарным взглядом Дженкинса. — В шторм на малой бригантине ночью уплыл из Ревеля… К берегу мыса Ганге-удд добрался в лодке… Петр намерен волоком перетащить галеры через узкую часть мыса и уйти мимо нас в Або-Аландские шхеры.
Ватранг посмотрел с тревогой и горькой улыбкой одновременно. Пошел от стола как слепой — прощупывающей и неуверенной походкой.
Дженкинс развязно хмыкнул. Заговорил с напускной озабоченностью, обращаясь сразу к двум адмиралам:
— Господа! Меня больше беспокоит ваша растерянность. Да пошлите вы в шхеры любую из ваших трех эскадр — Ли-лье или Эреншильда. Пусть они покажутся с пушками напротив переволоки!
Ватранг недовольно и суетливо втянул голову в плечи. Пухло-белый палец его заелозил по карте.
— Пожалуй, здесь, господин шаутбейнахт… Эскадра шхерных судов этой же ночью должна пройти западными протоками и утром появиться в Рилакс-фиорде.
— Есть! — выпалил Эреншильд сочным спелым баритоном и сверкнул взволнованной улыбкой.
— Вторую эскадру под командой Лилье я посылаю сюда, к устью бухты Тверминне. Этим маневром будет отрезан возможный отход к Гельсингфорсу главных сил русского галерного флота. Я с корабельной эскадрой остаюсь на прежней позиции.
Эреншильд, надувая жилами бычью шею и оголяя звероватые зубы, внезапно выхватил в исступлении шпагу:
— Клянусь славой великих викингов, топтавших берега Испании и Африки! Клянусь честью! Я верну Швеции победу, потерянную под Полтавой!
Ругаясь и выбиваясь из сил у спущенных в воду лежней, солдаты втаскивали на бревенчатый помост первую галеру. Исказясь лицом и блестя зубами, Змаевич тянул канат вместе с Бакаевым.
Галера медленно подалась из воды, выросла вдвое — крутобрюхим чудовищем вползла на сани. Громыхая на бревнах и обдавая солдат острой сыростью, судно со скрипучей тугостью подавалось вперед. Над головами напряженного клубка людей красноватым огнем засияла пушка, надраенная кирпичным порошком.
Более тысячи саженей протащились, надрывая спины и глотки, раскатываясь матом, сбивая в кровь руки.
Генерал Вейде, бряцая саблей, бегал вдоль крутого борта, — заляпанный грязью, без парика, с порванным рукавом. Яростно округляя глаза, свирепо покрикивал, требовал держаться середины бревноспуска — сани легко могли сползти в болотную топь.
— И здесь — одним вожжи и кнут в руки, а другим — хомут на шею, — глухо бубнил Никола в разопревший затылок Антона.
Антон больно лягнулся и злобно отозвался, угрюмо глядя в землю.
— Цыц ты, раздолба! Прищеми паскудный язык!
В узком коридоре просеки показалось море.
Вейде, постукивая палкой, забежал вперед проверить лежни. Остановился и, похоже, качнулся от неожиданности — в оторопи замахал руками. Змаевич, почувствовав недоброе, подлетел к генералу и остолбенел. Не разжимая зубов, крепко выругался. Вокруг них быстро сгрудились возбужденные солдаты. Все ошалело смотрели на море.
Фрегат и девять больших шхерных судов величественно скользили по заливу, приближаясь к переволоке. Их силуэты, палубные надстройки и в особенности форштевень фрегата со сложной носовой фигурой, не оставляли сомнений — шведы!
— Проклятье! — изумленно и яростно шептал Вейде.
Фрегат сбавил ход напротив бревноспуска, корабли быстро убрали паруса. У бортов вспухли беловатые всплески, суда становились на якорь.
— Как же они, сволочи, пронюхали?! Я ведь всех жителей переписал! Беглых нет… — спрашивал себя Бакаев.
Борт фрегата блеснул красным кинжальным огнем — укутался синеватым дымом. Со звоном и шипом рассекая воздух, пологой дугой понеслась пристрельная бомба. Зеленоватое пламя рвануло перед задранным носом галеры, с грохотом взметнулись доски и сухая суглинистая земля. Залопотали по кронам осколки. Получился недолет.
Солдаты по приказу Вейде бросились в лес, залегли. Змаевич и Бакаев зашли за толстую сосну. Бригадир, глядя на клубы дыма, раздираемые ветром у борта фрегата, спросил с растущим беспокойством:
— А где этот, твой приятель Розенкранц? Второй день его не вижу…
Змаевич ожег его колючим взглядом, сипло рявкнул:
— Ты мне эту вошь за пазуху не пускай! У него перед государем заслуги — не передо мной! — дышал хрипло и отрывисто. — Упустили соглядатая — это точно! Он к Ватрангу сбежал. А еще раньше лоцман-финн куда-то делся. Искали в деревне, не нашли…
С моря донесся гулкий раскат пушечного залпа, разъяренное эхо звонко хлестнуло тишину. Высоко через головы со стонущим свистом полетели бомбы, встали пунцово-черные столбы разрывов. На галере с грохотом рухнули мачты, разлетелись в ощепья надстройки, судно заволокло огнем и дымом. Последняя бомба пробила развороченную палубу и попала в пороховой погреб. Содрогнулся мыс, натужисто охнуло море, грохочущим взрывом встрясло воздух…