Кузнец печально и понимающе покачал головой.
— Его ранило. Очень сильно. И доктор сказал, что ему надо отлежаться. Вот мы и привезли Михаила Александровича сюда… Он еще не выздоровел.
— Значит, думаешь, человек он…
— Хороший! — перебила Маша и слегка покраснела.
— Ну-ну, — ухмыльнулся и тут же погасил улыбку кузнец. — Хороший, говоришь?.. Поглядим. Так-то он в разговоре навроде не барин. Поглядим, да… Ну, ступай к Егорке. Там они оба. — Он помолчал и добавил: — Ну-к, пойдем, Марья Григорьевна, провожу тебя малость. — Он обернулся к мужикам, махнул рукой: — Давайте, робяты, собирай помалу…
Сибирцев между тем, только что выбравшись из церковных подвалов, сидел в крохотной клетушке деда Егора и стряхивал с плеч пыль и паутину. А сам дед цедил через тряпицу квас из большой четвертной бутыли.
Ощутимо ныла спина, болели мышцы ног — все-таки напряжение было чрезмерным, рано встал с постели. Но Сибирцев не жалел, что потратил столько усилий и смог, по сути, сверху донизу, от колокольни до подвалов, довольно внимательно обследовать церковь. Были тому весьма серьезные причины.
Еще ранним утром, по холодку добравшись до церкви, он увидел мужиков, что разбирали старый сруб. Присел с ними, покалякал о том, о сем, угостил табачком. Начали, как водится, с погоды, с небывалой доселе ранней жары. Мужики сокрушались, что земля горит, и даже давешняя гроза обманула ожидания — влага паром вышла, не впиталась, разве что пыль прибила, оттого, видать, и с хлебушком будет плохо, совсем плохо, и за какие такие грехи?.. Но едва беседа коснулась разбойных налетов в соседних уездах, слухи о которых приносили проезжие люди, мужики будто завяли — чего, мол, зря воду толочь, слухи — они слухи и есть, может, и грабят, а может, и нет, у страха, известно, глаза велики. Самих-то пока бог миловал, еще, поди, накличешь на свою голову. Пожалуй, один только кузнец, — понял Сибирцев, что это о нем говорил Баулин, — остро сверкнув глазом, заявил, что всех бандюков надо связать и в дерьме утопить, а не ждать, пока пожгут губернию. Но мужики отмалчивались, не то опасаясь незнакомого им человека, не то держась своего мнения на этот счет, отличного от мнения кузнеца. Так и не понял Сибирцев. Однако кузнец ему приглянулся прямотой и ясностью суждений. Резкий мужик и знает себе цену.
Щурясь от дыма самокрутки и незаметно разглядывая мужиков, Сибирцев никак не мог ответить себе на вопрос, еще со вчерашнего вечера застрявший в голове: кто, кто из них мог знать о поповском оружии?
И тут чертиком из коробки появился вчерашний дед Егор, Егор Федосеевич, как немедленно стал его величать Сибирцев, чем, возможно, заслужил особое доверие старика. Был дед Егор, похоже, уже под хмельком, и, когда приблизился, Сибирцев ясно различил исходивший от него сивушный дух.
— Причастился, поди, Егорка, с утра раннего? — насмешливо поинтересовался кузнец Матвей, вызвав заметное оживление остальных. — Что, али нынче праздник какой?
— Им-та с батюшкой кажинный день праздник… — непонятно, не то с осуждением, не то с завистью протянул кто-то из мужиков. Его реплику поддержали вздохами и смешками.
Но дед Егор не обратил внимания на насмешки. Увидев Сибирцева, он словно прилепился к нему.
— А я, Михал Ляксаныч, — хихикал он, утирая тыльной стороной ладони беззубый рот и заросший редкими пучками волос маленький подбородок, — с утречка-та и тюкнул. Батюшка наш скок в бричку и кричить: «Паашел!» — а мне: «Гляди, Ягорий!» А чё? Отцу Павлу — по делу, к соседу, а можа, еще куды — в уезд али в губернию. А нам — к матушке! — Старик опять захихикал, погрозил сам себе пальцем. — К матушке причастица, поскольку сами батюшка оченно любять…
Дед Егор уселся на бревнышке, по-татарски подвернув под себя босые пятки. Был он в длинной, распахнутой на груди рубахе и грубых портках. И то, что он рассказывал, вероятно, было давно уж всем известно. А потому, послушав его поначалу, посмеявшись малость, мужики снова приступили к делу: кто подтесывал бревно для сруба, а кто, спустившись в колодец, вычерпывал ведром гнилую воду с песком и тиной, — словом, все, кроме деда Егора и Сибирцева, принялись за работу.
— И-эх! — с восторгом продолжал дед Егор. — Светлой души женщина — Варвара Митарьна, а уж доброты несказанной, узрит господь, надо понямать, воздасца ей благостью, сердешной. «И где ж эт вы, милая друг Ягорушка, вчарась-та с батюшкой, а? На-ка вот чарочку!» А я: «Да недалеча, матушка, пошли те бог здоровья за милость твою». — «Батюшка, баить, прибыли в сумруке, ета в полной, значица, расстроенности, и всю ноченьку не спали. А не желаешь ли еще, милая друг Ягорушка?» — «Как жа, матушка, с превеликим, значица, удовольствием, дай те господь».