— Вот закончим, — сказал Нырков, — и съездим к нему.
— Я так считаю, — встрял Зубков, — сперва надо допросить пленного беляка, бандитского лазутчика, а если не сознается, стенкой пригрозить. Заговорит.
— Где ж его взять? — хмыкнул Нырков и отвернулся, потеряв всякий интерес к Зубкову.
— А в чулане у меня сидит. Цельный день.
— В чулане? — подскочил Баулин. — Так что ж ты тянул? Давай его сюда!
Зубков снисходительно усмехнулся и вышел. Послышался скрежет засова, потом голос председателя: «Выходи, ваше благородие, давай, давай!» И тут же в дверь, споткнувшись о порог, морщась и потирая глаза, вошел Сибирцев. Нырков мгновенье глядел на него, потом перевел глаза на Зубкова, скользнул по присутствующим и сказал:
— Ну-ка, мужики, выйдите на улицу. А ты, Баулин, останься. И ты, Малышев. Ступайте гляньте, чтоб посторонних не было, а с беляком мы тут втроем поговорим.
Зубков, чекисты и Матвей Захарович вышли за дверь, плотно притворив ее.
Нырков, раскинув руки, бросился к Сибирцеву.
— Миша! Как же это тебя угораздило?
— Здоров, Илья! Да полегче, полегче ты… И что это вы все по больному норовите? — кисло улыбнулся Сибирцев. — Ты, что ль, Малышев? Живой?
— Я! — обрадовался Малышев и, гордый, обернулся к Баулину. — Признали!
Сибирцев машинально похлопал себя по карманам, на что Нырков немедленно отреагировал: добыл из кармана тужурки коробку папирос «Дюбек» и коробок спичек. Сибирцев оценил подарок, подбросил на ладони спички.
— И за спички спасибо, а то этот гусак отобрал их у меня. Пожару боялся.
Баулин усмехнулся.
— Ну так что у тебя, Миша? — спросил Нырков, когда Сибирцев закурил и сел на лавку.
— Обо мне потом. Что у вас?
— Плохо, — отрезал Нырков и помрачнел.
— Банду мы обогнали, Михаил Александрович, едва проскочили, — сказал Баулин. — Похоже, к ночи тут будет.
— Так… Значит, идут… Ну, где решили встречать банду? Сколько их?
— Под сотню, — глядя в стол, пробурчал Нырков.
— Много. А у нас?
— Десятка четыре будет. Если моих успеем собрать, — ответил Баулин. — Нарочных надо срочно послать в Рождественское и Глуховку. И в Сосновку за подкреплением. А, Илья Иваныч?
Нырков согласно кивнул.
— Погоди-ка, Баулин, — перебил Сибирцев — Ты ж грандиозный митинг днями проводил. Сколько народу-то присутствовало? Полторы сотни. Сам писал? Сам. Почему же тогда сорок человек получается? Или ты отписку в уком давал?
— Ну зачем так, Михаил Александрович? Вы ж ситуацию знаете…
— Потому и говорю. Мне, например, Матвей Захарович другое сказывал. Что не отдадут мужики село бандитам. Драться будут. Только поднять их надо. Объяснить, что идут волки, которые никого не пощадят. Вот и откликнутся мужики. Или у тебя нет такой уверенности? Кстати, зря его не оставили, кузнеца-то. Знакомы мы с ним.
— В колокол бы ударить, — сказал Баулин, помолчав. — Вояки они, конечно, никудышные, однако миром такую пальбу поднять можно, — черт испугается. А Матвею я объясню про вас. Он поймет.
— Вот и пора поднять народ, пока не поздно. На митинге надо выступить Матвею Захаровичу, тебе. А вот Зубков пусть не лезет. Похоже, не очень любят его здесь, больно он важный.
— Пойду. — Баулин поднялся и направился к выходу.
— Что, Илья? — Сибирцев снова зажег спичку. — Нехорошая складывается ситуация? Оружие у попа есть, я тебе писал, но где оно — неизвестно. Церковь я с утра основательно обследовал. Пусто там. Вот, кстати, ежели держать оборону — лучше не придумать. Пулемет на колокольню, а стены пушкой не прошибешь. Да-а… Умчался святой-то отец с утра пораньше. Есть подозрение — в Сосновку. Там у него, оказывается, свояк имеется. Маркелом зовут. Он в Совете служит. Не слыхал о таком?
Нырков отрицательно покачал головой.
— Ладно, разберемся позже. — Сибирцев подошел к окну, долго наблюдал за площадью. — Знаешь что, Илья, вези-ка ты меня, брат, вроде как арестованного, в усадьбу. Для отвода глаз и пока народ не собрался. Потом решим, где мне находиться, с вами или вовсе наоборот. А ты, Малышев, располагайся с ребятами здесь, отдохните. Ночь, по всему видать, будет нелегкая…
Михаил ПУХОВ
СЕМЯ ЗЛА
Взялся — ходи.
Быковец на мгновение задержал коня над доской и поставил на новое место. Отсюда конь достает до последних полей, которые остались у белых.
Ход коня как образ нуль-перехода.